Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

– Девять тысяч восемьсот гиней, – повторил аукционист, обводя взглядом переполненный зал.
Тишина.
– В последний раз: девять тысяч восемьсот гиней.
Опять тишина, зловещая и бесповоротная, прерванная резким стуком молотка.
– Продано за девять тысяч восемьсот гиней… мисс Лоример.
Кэтрин Лоример незаметно поднялась со своего места за длинным столом и направилась к открытым двойным дверям в конце просторного зала. Несколько человек, вежливо расступившись перед ней, пробормотали поздравления, но, если не считать ее слабой улыбки, она, казалось, не обратила на них внимания. На самом деле в тот момент ей было бы трудно вести себя как-то иначе, поскольку, несмотря на обретенную с опытом выдержку, она чувствовала, как болезненно колотится сердце от напряжения, пережитого в эти последние бесконечные секунды. Ей приглянулась эта миниатюра, но еще одна ставка от Рубина означала бы конец ее планам.
Спустившись по ступенькам, старый Бернард присоединился к ней и заковылял рядом в загадочном молчании. Его машина, черно-серебристая модель «континенталь», огромная и дорогая – Бернард не преминул сообщить всем о ее цене, – стояла у края тротуара. На выходе Кэтрин и Рубин остановились, встреченные шумом и пестротой улицы, запруженной транспортом, и городским гулом Лондона, из-за чего аукционный зал казался чем-то отстраненным и совершенно ненастоящим.
– Нам не по пути? – спросил Рубин.
Так он обычно предлагал ее подвезти.
Было уже около пяти, и Кэтрин, поддавшись внезапному порыву, решила не возвращаться к делам, а отправиться домой. Она кивнула, затем, из-за дождя и тумана, слегка поежилась и быстро шагнула к машине.
На Кинг-стрит было почти не проехать, а на Пикадилли, забитой омнибусами и такси, вообще пришлось стоять. Когда машина двинулась, остановилась и снова двинулась в сторону Керзон-стрит, полуприкрытые глаза Рубина из-под резко очерченных семитских бровей со странной ироничной проницательностью обратились на Кэтрин.
– Вы дали слишком много, мисс Лоример, – сказал он наконец.
– А вы не слишком ли много на себя берете, мистер Рубин?
Рубин тихо рассмеялся:
– Может быть, может быть! – Он позволил себе роскошь легко согласиться, сделав паузу, чтобы полюбоваться идеальным бриллиантом на мизинце левой руки. – Наверное, у вас все очень хорошо, если вы можете забираться так высоко. А, мисс Лоример?
– О, не так уж плохо. – Тон Кэтрин был совершенно непринужденным.
– А, ну что ж, это прекрасно! Это чудесно! Особенно когда остальные из нас, занятых в торговле, переживают тяжелые времена. Ни денег, ни клиентов, нигде никакой активности. Но вы… вы можете позволить себе заплатить десять тысяч за крохотную вещицу Гольбейна. Вот так просто! Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Губы Кэтрин приоткрылись, чтобы что-то произнести, но снова сомкнулись. Вместо этого она улыбнулась слабой сдержанной улыбкой, которая, казалось, придавала ей еще большую замкнутость, и откинулась на спинку сиденья в своем углу, глядя прямо перед собой. Выражение решимости и хладнокровия, всегда отличавших ее, усилилось, но, как ни странно, под этим видимым спокойствием, похоже, скрывалась страстная импульсивная натура, которую приходилось обуздывать. В темной же глубине ее глаз мерцали яркие точки света, словно предвосхищая красочную, насыщенную жизнь. Но в основном выражение ее лица было печальным, а на широком лбу пролегла морщинка, словно в прошлом Кэтрин испытала минуты отчаяния и замешательства. Черты ее бледного лица, каштановые волосы и теплые карие глаза были прекрасны, а зубы были такими белыми, что придавали свежесть даже малейшей ее улыбке. Ей было не больше тридцати пяти. И все же из-за этой ее невозмутимой твердости, этого самоконтроля, этой ее отрешенности – будто она созерцает вдали какой-то абстрактный объект – ее сторонились, а иногда даже опасались.
Она была в простом темном шерстяном платье, явно выбранном в спешке, наугад, и в недорогой шляпке, немного съехавшей на затылок и не соответствующей платью. Было очевидно, что Кэтрин равнодушна к своей одежде. Лишь ее туфли ручной работы из тонкой кожи свидетельствовали о том, что она в какой-то мере гордится своими стройными, красивыми ногами.
  
– Конечно, – с хитрецой заметил Рубин, – если вы хотите получить прибыль, скажем верные десять процентов, и побыстрее, наличными…
Кэтрин решительно покачала головой.
– Спасибо, мистер Рубин. Но если я расстанусь с этим Гольбейном, то за настоящие деньги.
– Настоящие деньги. Их больше не существует. По крайней мере, здесь. Нет-нет! – Рубин ухмыльнулся, пародируя популярную песню: – «Здесь вы это не найдете».
– Возможно, что не найду. – Кэтрин повернулась к нему. – А теперь послушайте, мистер Рубин, и перестаньте ерничать. В следующем месяце я везу миниатюру в Нью-Йорк. И там я продам ее Брандту. Сейчас он в Аргентине, но вернется двенадцатого декабря. Он скупает Гольбейна. Он готов купить его у меня за двадцать тысяч фунтов.
– Ах, Брандт, так вот в чем дело, – отозвался Рубин с внезапными нотками уважения. – Что ж, вы умная женщина, моя дорогая, но, честное слово, на вашем месте я бы не стал рисковать!
– Я могу себе это позволить, – любезно ответила Катрин.
– Вот именно, – закивал Рубин, словно китайский мандарин. – Вот именно, моя дорогая, вам виднее, что к чему.
Он бросил на нее еще один вопрошающий взгляд, полный невольного пиетета, но на ее черты уже снова легла тень напускной суровости, что окончательно закрыло тему разговора. В машине воцарилась тишина, которая длилась до тех пор, пока Рубин, словно желая внести поправку в неловкое молчание, не заметил:
– Ваша маленькая племянница, актриса Нэнси Шервуд, как у нее дела?
Кэтрин тут же снова повернулась к нему, на ее лице отразился живой интерес.
– Превосходно, мистер Рубин. Она только что обручилась.
– Так-так. Кто этот счастливчик?
Губы Кэтрин дрогнули.
– Я узнаю это сегодня вечером. Я приглашена на вечеринку – познакомиться с ним, если вам угодно. Теперь это происходит каким-то невероятным образом. Совсем не так, как в нашей молодости.
– Но ваша молодость сейчас, моя дорогая, – ловко вставил Рубин.
– О, чушь! Вы знаете, что я имею в виду. Только представьте – Нэнси едет на две недели в Ниццу отдохнуть перед своим новым спектаклем и возвращается, таща за собой будущего мужа, словно новую сумочку.
– Ну, сейчас такие вещи делаются довольно быстро, – усмехнулся Рубин. – Но за ними по-прежнему стоят старые идеи.
Когда машина свернула на Керзон-стрит и остановилась напротив дома Кэтрин, Рубин сделал последний лукавый выпад в ее сторону:
– Похоже, Гольбейн все-таки может пригодиться! – Он похлопал ее по руке, когда она поднялась, чтобы выйти из машины. – Если вы не продаете, тогда почему бы не преподнести его в качестве свадебного подарка?
В ушах Кэтрин еще звенел его мягкий смешок, когда она направилась к своим апартаментам – одной из офисных квартир, недавно появившихся здесь. Роскошь и почти барочное великолепие этого здания с кондиционерами претили ее вкусу, но она находила это место не только удобным для своего дела, но и престижным, что было неизбежной необходимостью в ее профессии. Швейцар впустил ее и проводил до лифта, а другой, с такими же галунами, поднялся с ней на шестой этаж и подобострастно выпустил ее там.
Ввиду своего происхождения и непритязательности привычек, Кэтрин никогда не переставала удивляться самой себе в подобных ситуациях и часто действительно получала втайне детское удовольствие от вида таких разнообразных вещей, как автоматические почтовые ящики или лакейская форма с галунами, однако в этот вечер ее внимание было поглощено другим. Нахмурившись, она размышляла над недавними репликами Рубина, спрашивая себя, не знал ли на самом деле старый лис о ее финансовых трудностях, и с непроизвольным вздохом допуская, что если даже и не знал, то явно предчувствовал худшее.
Как только она оказалась у своей двери, мышцы ее лица расслабились, и оно сразу стало усталым и измученным. Она позволила себе признать, что у нее был ужасный день, с беспокойным и невыгодным клиентом в начале, почти без обеда в середине и с этой безумной схваткой за миниатюру в конце. У нее ужасно болела голова, а во всем теле ощущались пустота и слабость. Одним нервным движением она сорвала шляпку и швырнула ее вместе с перчатками и сумкой на диван. Затем она отправилась в маленькую кухоньку, чтобы поставить чай и, набравшись решимости, сварить себе яйцо.