Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

— Господи Боже! — закричал Кон, усы которого топорщились из-за автомобильного щита. — Я трачу даром бензин. Что случилось? Короткое замыкание, что ли? 
— Это кнопка, папа, — сказала Мэри спокойно и ногтем мизинца вытащила ее. Шум сразу прекратился. 
— Ну, наконец-то, — вздохнул Кон. — Как поживаете, Мэнсон, дружище? Как вам теперь нравится моя старая машина? Я ее удлинил на добрых два фута. Великолепно, не правда ли? Вот только еще с передачей не совсем хорошо. Никак не удавалось взять подъем. 
— Мы застряли только на несколько минут, папа, — вступилась за автомобиль Мэри. 
— Ну, да ничего, — продолжал Кон. — Я и это скоро налажу. Здравствуйте! миссис Мэнсон! Вот мы и приехали все поздравить вас с Рождеством и напиться у вас чаю. 
— Входите, Кон, — улыбнулась Кристин. — А перчатки у вас какие красивые! 
— Рождественский подарок жены, — пояснил Кон, любуясь своими рукавицами с большими крагами. — Военного образца. Их до сих пор выпускают массами, можете себе представить! Ох, что такое случилось с дверцей? 
Не сумев открыть дверцу, он перекинул через нее свои длинные ноги, вылез, помог сойти с заднего сиденья детям и жене, осмотрел автомобиль (заботливо сняв со стеклянного щита комок грязи) и, с трудом оторвавшись от созерцания его, пошел вслед за остальными в дом. 
Чаепитие прошло очень весело. Кон был в превосходном настроении и весь полон мыслями о своем сооружении: «Вы его не узнаете, когда я его еще немного подкрашу». Миссис Боленд рассеянно выпила шесть чашек крепкого черного чаю. Дети начали с шоколадных пряников, а кончили дракой из-за последнего кусочка хлеба. Они очистили все тарелки на столе. 
После чая Мэри ушла мыть посуду, — она настояла на этом, уверяя, что у Кристин усталый вид, — а Эндрью отнял у миссис Боленд малыша и стал играть с ним на коврике у камина. Это был самый толстый ребенок из всех виденных им когда-либо, настоящий рубенсовский младенец, с подушечками жира на ножках и ручках и громадными глазами, с священной серьезностью глядевшими на мир Божий. Он упрямо пытался сунуть палец себе в глаз, и всякий раз, когда ему это не удавалось, на его личике появлялось выражение глубокого удивления. Кристин сидела, праздно сложив руки на коленях, и смотрела, как муж играет с малышом. 
Но Кон и его семейство не могли оставаться долго в «Вейл Вью». На дворе уже темнело, а Кона беспокоил недостаточный запас бензина, и он питал некоторые сомнения (которые предпочел не высказывать вслух) относительно исправности своих сигнальных фонарей. Когда они собрались уходить, он предложил хозяевам: 
— Выйдите и посмотрите, как мы будем отъезжать. 
Снова Эндрью и Кристин стояли у ворот, а Кон упаковывал в автомобиль свое потомство. Несколько раз покачнувшись, машина, наконец, поддалась, и Кон, победоносно кивнув Эндрью и Кристин, натянул рукавицы и лихо заломил котелок. Затем гордо воссел на переднем месте. 
В этот момент сооружение Кона треснуло, и кузов, кряхтя, расселся. Перегруженный семейством Боленд, автомобиль медленно свалился на землю, подобно вьючному животному, издыхающему от переутомления. На глазах у ошеломленных Эндрью и Кристин колеса вывернулись наружу, послышался шум разлетавшихся частей, ящик изверг из себя все инструменты — и корпус, как лишенное конечностей тело, упокоился на мостовой. Минуту назад это был автомобиль, теперь — ярмарочная гондола. В передней половине остался Кон, все еще сжимавший руль, в задней — его жена, прижимавшая к себе ребенка. Рот миссис Боленд широко раскрылся, ее мечтательные очи загляделись в вечность. На ошеломленное лицо Кона без смеха невозможно было смотреть. 
Эндрью и Кристин так и прыснули. Раз начав, они уже не могли остановиться. Они хохотали до упаду. 
— Господи, твоя воля! — произнес Кон, потирая голову, и выбрался из автомобиля. Убедившись, что никто из детей не пострадал, что миссис Боленд, бледная, но, как всегда, безмятежная, сидит на месте, он принялся осматривать повреждения, оторопело размышляя вслух. 
— Саботаж! — объявил он наконец, осененный неожиданной идеей, уставясь на окна напротив. — Ясно, что кто-нибудь из этих чертей мне ее испортил. 
  
Но вслед затем лицо его просияло. Он взял ослабевшего от смеха Эндрью за плечо и с меланхолической гордостью указал на смятый кожух, под которым мотор все еще слабо и конвульсивно бился: 
— Видите, Мэнсон? Он еще работает! 
Они кое-как сволокли обломки на задний двор, и семейство Боленд отправилось домой пешком. 
— Ну и денек! — воскликнул Эндрью, когда они, наконец, обрели покой. — Я до смерти не забуду, какое лицо было у Кона! 
Оба некоторое время молчали. Потом Эндрью, повернувшись к Кристин, спросил: 
— Весело тебе было? 
Она ответила странным тоном: 
— Мне было приятно смотреть, как ты возился с малышом Болендов. 
Он посмотрел на нее в недоумении. 
— Почему? 
Но Кристин не смотрела на него. 
— Я пыталась весь день сказать тебе... Ох, милый, неужели ты не можешь догадаться?.. Я нахожу в конце концов, что ты вовсе уж не такой замечательный врач!
  
ХIII
 
Снова весна. За ней начало лета. Садик в «Вейл Вью» походил на сплошной ковер нежных красок, и шахтеры, возвращаясь с работы домой, часто останавливались полюбоваться на него. Украшали садик больше всего цветущие кусты, посаженные Кристин прошлой осенью. Теперь Эндрью не позволял ей работать в саду. 
— Ты создала этот уголок, — говорил он ей внушительно, — и теперь сиди себе в нем спокойно. 
Больше всего Кристин любила сидеть на краю маленькой долины, куда долетали брызги и слышен был успокоительный говор ручья. Росшая над лощинкой ива закрывала ее от домов наверху. Сад же в «Вейл Вью» имел тот недостаток, что он был весь открыт взорам соседей. Стоило только Кристин и Эндрью усесться где-нибудь подле дома, как во всех выходивших на улицу окнах напротив появлялись головы и начиналось громкое перешептывание: «Эге! Как мило! Поди сюда, Фанни, посмотри: доктор и его миссис греются на солнышке!» Раз как-то, в первые дни после их приезда сюда, когда они сидели на берегу ручья и Эндрью обнял рукой талию Кристин, он увидел блеск стекол бинокля, направленного на них из гостиной старого Глина Джозефа... «А, черт возьми! — гневно выругался Эндрью. — Старый пес наставил на нас свой телескоп!» 
Но под ивой они были совершенно укрыты от чужих глаз, и здесь Эндрью излагал свои взгляды: 
— Видишь ли, Крис, — говорил он, вертя термометром (ему только что, от избытка заботливости, вздумалось измерить ей температуру), — нам следует сохранять хладнокровие. Мы ведь не то, что другие люди. В конце концов ты — жена врача, а я... я врач. На моих глазах это происходило сотни... во всяком случае десятки раз. Это самое обыкновенное явление. Закон природы, продолжение рода и все такое! Но ты не пойми меня превратно, дорогая, — это, конечно, для нас чудесно. По правде сказать, я уже начинал спрашивать себя, не слишком ли ты хрупка, слишком по-детски сложена, чтобы когда-нибудь... и теперь я в восторге. Но мы с тобой сентиментальничать не будем. То есть я хочу сказать — слюни пускать не будем. Нет, нет. Это мы предоставим разным мистерам и миссис Смит. Было бы идиотством, не правда ли, если бы я, врач, начал... ну, хотя бы умиляться над этими маленькими вещицами, которые ты вяжешь и вышиваешь, и все такое. Нет! Я просто смотрю на них и ворчу: «Надеюсь, они будут достаточно теплыми». И весь этот вздор насчет того, какого цвета глаза будут у нее или у него и какое розовое будущее его ждет, — все это совершенно исключается! — Он помолчал, строго хмурясь, но потом по лицу его медленно поползла задумчивая улыбка. — Слушай, Крис, а все-таки интересно, будет ли это девочка или нет! 
Она хохотала до слез. Хохотала так, что Эндрью встревожился. 
— Да перестань же, Крис! Ты... ты можешь наделать себе какую-нибудь беду. 
— Ох, милый мой! — Кристин отерла глаза. — Когда ты — сентиментальный идеалист, я тебя обожаю. Когда же ты превращаешься в закоренелого циника, я готова выгнать тебя вон из дому!