Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Вдруг Харви вздрогнул всем телом и затрепетал от восторга. Потом окаменел на долгих пять секунд, затаив дыхание.
Над ее верхней губой и на лбу проступили крохотные капли пота. Долгий прерывистый вдох наполнил грудь Харви. Он боялся поверить. Он боялся пошевелиться. Потом медленно, с какой-то жалкой робостью, протянул руку. Так и есть. Ее лоб, пылавший яростным жаром, увлажнился. И дыхание, как по волшебству, вдруг стало легче и ровнее.
«Этого не может быть, – подумал он машинально, – нет, этого не может быть».
Целую вечность он мучительно жаждал этого кризиса. И когда перелом наступил, не мог в это поверить. Неуверенным движением дотянулся до термометра, бережно засунул его под мышку больной. Ждать полагалось полминуты, но Харви в тревоге выждал целых две минуты. Рука сильно дрожала, и, доставая термометр, он едва его не уронил. Надежда и страх затуманивали зрение настолько, что он едва смог прочитать показания. Но наконец разглядел цифры. Температура Мэри упала на целых два деления.
Он попытался взять себя в руки. Храня бесстрастное выражение лица, сдерживая безумную, буйную радость, опустился на колени рядом с кроватью. Он хорошо знал, что означает резко снизившийся жар. При столь остром течении лихорадки, разгоравшейся с яростной интенсивностью, перелом означал не только изменения к лучшему. Он был явственным признаком выздоровления. Но Харви по-прежнему не верил. Он все еще боялся. С трудом заставив себя подождать еще полчаса, снова поместил термометр Мэри под мышку. На сей раз, читая цифры, он держал прибор твердой рукой. Температура опять упала более чем на одно деление. Теперь все тело Мэри росой покрывала нежная влага. Пульс усилился, дыхание замедлилось. Даже черты ее лица неуловимым образом смягчились.
Великая, ликующая радость охватила его. Столь острая, что из горла вырвался всхлип. И, словно наконец услышав его, Мэри медленно открыла глаза. Посмотрела на Харви, и взгляд ее был ясным. Узнавание светилось в нем, а еще неожиданное понимание того, что пришло избавление.
Когда она заговорила, голос звучал тихо, почти неслышно, но это был ее естественный голос.
– Я была больна, – прошептала Мэри.
Это чудо наполнило Харви ощущением немыслимого счастья.
– Тебе лучше. Ты выздоровеешь.
Она взглянула на него так, словно эта новость ее не удивила.
– Да, – сказала она, – я знаю.
А потом ее лицо просияло. Нечто глубокое и значительное было в этой призрачной улыбке. И нечто непреклонное.
В комнате заметно посветлело, тени исчезли безвозвратно. Харви дал Мэри воды, наблюдая, как она закрывает глаза.
Жизнь больше не угасала в ней. Вместо этого она испытывала прилив свежих сил. Несмотря на утомление, сон ее был безмятежен, и это дарило Харви беспредельное счастье.
Он поднялся и простоял долгое время, глядя на лицо спящей. В сердце царили восторг и ликование, которые невозможно было сдержать. Надо пойти разбудить Сьюзен, Коркорана, – пусть эта славная новость разнесется по всему свету! Но он передумал.
И тут на него навалилась невероятная усталость. Ему захотелось немедленно глотнуть свежего воздуха. Мэри спала и проспит еще несколько часов. Ей больше ничего не угрожает. У него сильно кружилась голова, и ему снова подумалось, что освежающий ветерок пойдет ему на пользу. Он бросил последний взгляд в сторону кровати, потом осторожно, на цыпочках выскользнул из комнаты. Спустился по лестнице и тихо вышел из дома.
Он добрался до сада, принялся бродить среди апельсиновых деревьев, где стоял с Мэри вдвоем в ту сладостную и ужасающую ночь. Его сердце по-прежнему пело от безумной, ни с чем не сравнимой радости. Но шаги становились все медленнее. Он не спал три ночи. Он умирал от усталости.
Ветерок не дул. Воздух был тих и неподвижен. Ни одна птица не приветствовала явление нового дня. Земля лежала обнаженная и молчаливая, ожидая прихода бури.
Какое это имело значение? Пусть грянет буря, пусть случится что угодно! Мэри стало лучше, она спасена, жива! Ослепленный своим счастьем, он забрел на границу поместья в заросли дрока.
  
Внезапно он услышал непонятное жужжание. Оно доносилось сверху, словно чудовищная стрекоза рассекала медное небо. Нет, не жужжание, скорее рокот. Оглушающий рокочущий звук. Харви закинул голову, но ослепительный медный блеск резал его утомленные глаза. Надо признаться, он смертельно устал. Возможно, от этого такой жуткий шум в ушах. Он хотел рассмеяться над своей глупой фантазией. Так смешно – не передать словами. Но засмеяться он не смог. Глаза закрывались сами собой. Пьяный от сонливости, он споткнулся и зашатался.
Пока гидросамолет кружил над гаванью и снижался, Харви опустился на землю под густой куст дрока, сомкнувший над ним свои ветки, и мгновенно заснул.
  
Глава 25
 
Он понятия не имел, как долго проспал. Проснувшись, обнаружил, что наручные часы остановились. Но рассудил, что, должно быть, час уже поздний, – небо темнело, наступил вечер. Падали теплые тяжелые капли дождя. Брызги, попадавшие на лицо, и разбудили Харви. Стряхнув мимолетное удивление по поводу того, где он находится, Харви просто полежал некоторое время в зарослях дрока, позволяя одиночным каплям шлепаться на лоб, щеки, брызгать в глаза. Влага коснулась губ – на вкус она была мягкой и пресной. А потом по небу прокатились раскаты грома. Чудесно! Харви не видел молнии, но в то же мгновение, словно по чьему-то устрашающему приказу, ливень хлынул потоками.
Харви подскочил, смеясь как мальчишка, и побежал на поиски укрытия. Как хорошо ему было, каким обновленным и отдохнувшим он себя чувствовал! Наконец-то буря – она медлила так долго, что теперь разразилась с удвоенной яростью. Снова грянул гром, и Харви рассмеялся от чистого восторга. Конечно, для такого настроения была причина. Первое, о чем он подумал после пробуждения: «Ей лучше». О, какая восхитительная это была мысль, головокружительная, великолепная! Лучше. Лучше. Мэри лучше!
Он бегом пересек подъездную аллею, краем глаза заметив, что гравий взрыхлен и исполосован свежими колеями. Проскочил в дверь, стряхнул с пиджака капли и остановился в холле, переводя дыхание. Здесь, как всегда, царила тишина, но теперь она не внушала страха. Дверь столовой была открыта. Он приблизился быстрыми шагами и заглянул внутрь. В молчании и тенях этой странной, хотя и знакомой комнаты, сидела маркиза, ужиная одна. Право, это было забавно – он неожиданно вздрогнул, вспомнив их первую встречу, – видеть ее здесь, в этом черном платье, увешанную побрякушками, одинокую, непостижимо величественную. Казалось, она почувствовала его присутствие. Подняла голову, устремила на него птичьи глаза, в которых не было удивления.
– Итак, вы вернулись, – спокойно произнесла она. – Разумеется, мне это приятно. И вас ждали. Взгляните, на столе снова фрукты и молоко. Точно так же, как было в самом начале.
Он улыбнулся ей и сказал:
– Я долго спал. В довольно необычном месте. Но, прежде чем сесть ужинать, поднимусь наверх.
– Сначала вы должны поесть, – сдержанно заявила она. – Мудрый наслаждается меньшим, тогда как глупец ищет большего.
Манеры собеседницы позабавили Харви как никогда прежде.
– Нет-нет, – возразил он, – я пойду наверх. – Он помолчал. – Но сперва выпью стакан молока. – Подошел к столу, налил себе молока, сделал долгий глоток. Оно было восхитительно вкусным. Потом, обхватив стакан обеими руками, спросил: – Где остальные?
– Американа наверху. – Этого, конечно, следовало ожидать, но маркиза продолжила: – А Эль-Коркоран… он вернется. Он между делом отправился в Санта-Крус с escolta [128].
Гость изумленно распахнул глаза:
– Escolta… это слово мне незнакомо.
– Слова и перья уносит ветер.
Он снова улыбнулся, на сей раз с некоторым сомнением:
– Возможно, я глуп, но даже теперь не понимаю.
– От глупости нет лекарства. Разве я не говорила, что буря придет?