Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
Глава 16
Харви открыл глаза. Он лежал на красном бархатном диване в маленькой комнате, где уютно пахло горячим кофе, луком и табачным дымом. Шея неприятно затекла, голова болела и кружилась. Поскольку он лежал неподвижно, комната постепенно выплыла из тумана и перед ним выстроилась какая-то перспектива. Предметы начали проступать отчетливее. На каминной полке обнаружились зеленые мраморные часы, коробка с сигарами, два фарфоровых спаниеля с палевыми ушами и прилипшими к мордам заискивающими улыбками, а поверх всего красовалась вышитая надпись: «Да благословит Господь наш счастливый дом». На стенах, оклеенных обоями кошмарного бордового цвета, висели лиловые картинки в позолоченных рамках: скакун Ормонд, побеждающий на дерби, цветная Мадонна в компании двух серафимов, написанный маслом портрет бородатого джентльмена-моряка, соблазнительная фотогравюра с изображением обнаженной дамы, улыбающейся и бесстыдной.
Харви отвел глаза. Разумеется, он спит – все это слишком ужасно, чтобы быть реальным.
Но он не спал. Ясный солнечный свет заливал комнату сквозь плотно закрытое окно. Значит, сейчас утро. Харви осторожно повернул голову. Рядом с неряшливо уставленным снедью столиком для завтрака, скрестив короткие ножки, элегантно зажав губами сигару и уткнув глаза-бусинки в газету, сидела мамаша Хемингуэй.
Харви уставился на нее, облизнул губы, наконец воскликнул:
– Как я здесь очутился?
Она не подняла взгляд, продолжая наслаждаться газетой и сигарой. Но сразу откликнулась со своим неподражаемым ехидством:
– Ага, продрал глазки, дорогое мое дитятко. Как спалось? – И перевернула газетную страницу, словно сейчас ее больше ничего не интересовало. – Надеюсь и молюсь, что спалось тебе пристойно и comodo [109]. А если нет, то будем жаловаться. Так-то вот. Будем жаловаться начальству. То есть мне.
Он поднял руку к голове, осторожно ее ощупал. Хозяйка, словно ожидала этого жеста, повернулась и широко улыбнулась гостю.
– Так-так, – с удовольствием протянула она. – Гудит башка-то? Какой-то шкуродер треснул, да? Вот стыдоба-то, вот стыдоба. И чего люди не могут вести себя вежливо и прилично, повстречав такого благовоспитанного джентльмена, как ты?
Он по-прежнему не отрывал от нее глаз.
– Как я здесь очутился?
– Тебя приволок красавчик Джимми. В шторм любой порт сгодится – ну, ты понял. Он еще и поддатый был. Испоганил мне вечернюю торговлю, кровища из него хлестала так, что залила весь ковер в гостиной. Хорошо еще ковер бордовый. Ну-ка позавтракай. – Она неожиданно махнула рукой в сторону столика. – Садись, пожуй чего-нибудь. И какого рожна я тут стараюсь – сама не пойму. Проснусь однажды, а у меня крылья отросли – вот такое у меня доброе сердце.
– Где Коркоран? – спросил Харви.
– Все у него путем. Свежий, как дождик. Внизу в постели валяется. Одно притворство! Царапина у него на руке, всего и делов. Час назад позавтракал. Сожрал фунт ветчины, боров ненасытный.
Гость вздохнул и встал. Потом, стараясь не делать резких движений, приблизился к окну и выглянул. Комната была расположена высоко, внизу простиралась тихая улица, а за ней виднелись берег, бухта, выступающий мол, на котором беспокойно блуждающий взгляд Харви мгновенно остановился.
Долгое время он не сводил глаз с того места, где вчера стояла «Ореола», потом у него вырвалось резкое восклицание. Инстинктивно вскинув голову, он посмотрел на горизонт и различил вдали крохотное пятнышко неясных очертаний – наверное, какое-то судно. Возможно, «Ореола». Или нет. Неизвестно. Он знал лишь одно: «Ореола» ушла.
Он медленно повернулся, встретился глазами с хозяйкой дома, вперившей в него хитрый и алчный взгляд.
– Почему вы им не сообщили? – тяжело бросил он. – Рентону… кому угодно. Уж это вы могли бы сделать.
Она прыснула, внезапно разразилась своим обычным буйным хохотом и шлепнула по столу рукой.
– Гляньте на него! – громко провозгласила она. – Нет, вы только на него гляньте. Старуха Хемингуэй пошутила, не понял, что ли? Ничего смешнее не видывала с тех пор, как Ной застрял на Арарате. Carajo! Уморил ты меня. – Она схватилась за бока. – Я знаю… знаю, что Рентон не стал бы ждать даже Господа всемогущего. Из этого самого окна видела, как посудина отчалила. Но еще видела, что ты устал, утеночек. Вот и дала тебе поспать. – Она скорчилась от смеха, потом, внезапно сменив тон, приглашающе загромыхала тарелками. – Давай, не куксись. Вот тебе харч. Я уже слопала свою долю, так что это все твое. Колбаски, помидоры. Жуй, что приглянется, тебе полезно.
Нахмурив лоб, он окинул хозяйку взглядом, потом, не спуская с нее глаз, подвинул стул и уселся за столик.
– Ты мой умница! – воскликнула она, придвигая к нему еду. – Благослови боже мою душу, вот ты прям так вежливо со мной разговаривал там, на этой лоханке, а мне и в голову не приходило, что я отплачу тебе тем же, да еще с процентами. Carajo, нет. Ну-ка! Кофе остыл, сейчас раздобуду погорячее.
– Спасибо! Возможно, это вас удивит, но я проголодался.
Пока Харви намазывал масло на булочку, хозяйка протянула руку и дернула за шнур звонка. Через некоторое время вошла девушка-испанка в ярко-розовой нижней юбке и туфлях на высоком каблуке. Чулки отсутствовали. На щедрой юной груди лежали две блестящие, небрежно заплетенные косы. Она улыбнулась сначала мамаше, потом, нерешительно, Харви.
– Эй, Кука, принеси кофе, горячего кофе. Presto pronto.
– Si [110], сеньора.
– И не хихикай мне тут, Кука. На этом сеньоре ни шиша не заработаешь.
– Si, сеньора.
Но, выходя за дверь, Кука улыбалась, да и когда вернулась с источающим пар кофейником, по-прежнему сияла – не весельем, а скорее непобедимым добродушием. Это выражение, казалось, так прочно пристало к лицу девушки, что она при всем желании не могла бы от него избавиться.
– Милая девчушка эта Кука, – заметила мамаша Хемингуэй, когда та ушла. Налила в чашку пенящийся кофе и протянула Харви. Потом задумчиво поцокала языком. – В Пепельную среду будет пять лет, как она ко мне прибилась. Веселая, как жаворонок. И благородная на свой тихий манер. За эти пять лет раздалась в боках. Санта-Мария, видал, какая фигура? Объедение. Но глянул бы ты на нее, когда я ее взяла. Да она была тощее крысиного хвоста. Ты бы не поверил, в какой жути она росла, всеми позаброшенная. Даже причаститься не сподобилась. Да, мистер, можешь назвать меня вруньей в лицо, если я не отвела Куку к причастию в первую же неделю.
Харви молча отрезал ломтик холодной колбасы и положил на булочку.
– Ты бы не поверил, говорю тебе, – елейно, но с нажимом повторила мамаша Хемингуэй. – Я своих девочек обихаживаю будь здоров, помоги мне нечистый. У меня не воскресная школа, признаю. Но я тут всем заправляю как надо. Понял? Почтение без предпочтения. А кому не нравится, может катиться куда подальше.
Прежде Харви смутно подозревал, какого сорта заведение содержит мамаша Хемингуэй. Теперь эти подозрения в точности подтвердились. Но открытие не вызвало у него ни презрения, ни отвращения. Что-то в нем изменилось. Вместо отрицания где-то глубоко в душе, у самых ее корней, проклюнулся росток странной уступчивости. Жизнь должно принимать, а не презирать. Череда злоключений пробудила терпимость, в которой он так давно нуждался; спасительное смирение, которого он так печально был лишен прежде.
– Кофе хорош, – сказал он, глядя на хозяйку дома. – Булочки тоже. Этот завтрак почти стоил того, чтобы опоздать на корабль.
Неожиданное замечание застало ее врасплох, она выпрямилась, мгновенно ощетинившись:
– Ну-ка! Ты чего это разошелся, петушок? Остряк выискался. Нечего донимать меня насмешками.
– Никакой насмешки нет. Я благодарен вам за гостеприимство больше, чем вы, похоже, думаете.
Она с обиженным видом тряхнула серьгами: