Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
«Для охраны „Нептуна“. Запросить на будущей неделе относительно сумм, истраченных против моей воли. Главное — помнить, что распоряжаюсь всем я. Меморандум. Пока временно отсутствую на руднике, зорко следить за главным вредителем».
Окончив, он с детским удовольствием посмотрел на написанное. Затем сделал тётушке Кэрри знак, чтобы она отвезла его в дом.
VI
В это утро Дэвид проснулся с радостной мыслью, что сегодня увидит Гарри Нэджента. Обычно первой его мыслью при пробуждении была мысль о Дженни, — странное воспоминание о том, что она уехала, разлучена с ним, исчезла неведомо куда.
Но сегодня утром он думал о Гарри. С минуту он лежал, размышляя о своей дружбе с Нэджентом, о тех днях во Франции, когда они, согнувшись в три погибели, несли вдвоём хлопающие на ветру носилки и потом с трудом тащили их назад уже с грузом, отвисающие под его тяжестью до земли. Сколько таких безмолвных экскурсий они проделали вместе с Гарри Нэджентом!
Шаги матери, спускавшейся с лестницы, и запах шипевшей на сковороде свинины вызвали Дэвида из задумчивости. Он вскочил, выбрился, умылся, оделся и сбежал по лестнице вниз, на кухню. Не было ещё и восьми, а Марта уже с час или больше была на ногах, огонь разведён, очаг вычищен графитом, а решётка — наждаком; на столе, застланном белой скатертью, Дэвида ожидал обычный завтрак — яйца и поджаренные ломтики ветчины, только сию минуту снятые со сковороды.
— Доброе утро, мама, — сказал Дэвид, садясь и беря в руки лежавший у тарелки «Херольд».
Марта кивнула, не отвечая, — она не имела привычки желать доброго утра или доброй ночи; Марта говорила только то, что необходимо, никогда не тратила попусту слов.
Она взяла башмаки сына и молча принялась их чистить.
С минуту Дэвид не отрывался от газеты: накануне Гарри Нэджент, Джим Дэджен и Клемент Беббингтон выступали на открытии нового рабочего клуба в Эджели. В газете была помещена фотография Гарри, а на переднем плане рядом с ним — Беббингтон.
Случайно подняв глаза, Дэвид увидел, что Марта чистит его башмаки. Он покраснел и запротестовал:
— Ведь я тебя просил не делать этого, мама.
Марта спокойно продолжала свою работу.
— Я это всегда делала, — сказала она, — и тогда, когда их было пять пар, а не одна. Чего ради мне теперь перестать?
— Почему ты не даёшь это делать мне самому? — настаивал Дэвид. — Почему ты не садишься за стол и не завтракаешь со мной вместе?
— Некоторым людям меняться нелегко, — сказала она вызывающе, по-прежнему водя щёткой по башмаку. — И я — из таких.
Дэвид с замешательством посмотрел на неё. Перебравшись к нему, чтобы вести хозяйство, мать без устали работала. Делала для него всё, что нужно. Никогда в жизни о нём ещё никто так не заботился. И всё-таки он чувствовал, что мать что-то таит про себя, чувствовал какое-то угрюмо-критическое отношение к нему в каждой заботе о его удобствах. Сейчас, наблюдая за ней, он из любопытства захотел её испытать:
— Я сегодня приглашён Гарри Нэджентом на ленч, мама.
Марта подняла с полу второй башмак. Её мощная осанистая фигура рисовалась на фоне окна, лицо было хмуро и непроницаемо.
Подышав на башмак, она сказала презрительно:
— Ленч, ты говоришь?!
Дэвид внутренне усмехнулся: да, вот мать и выдала себя! Он неторопливо продолжал:
— Ну, позавтракать вместе с ним, если тебе так больше нравится, мама. Ты, конечно, слышала о Гарри. Гарри Нэджэнт член парламента. Он мой друг. С таким человеком, как он, стоит работать.
— Да, оно и видно! — поджала Марта губы.
Дэвид, все больше забавляясь внутренне, незаметно вызывал её на откровенность притворным хвастовством:
— Ещё бы, не каждому удаётся завтракать с членом парламента Гарри Нэджентом: он в Союзе большой человек. Это для меня честь, мама, неужели ты не понимаешь!
С угрюмо-презрительным выражением лица и готовыми сорваться с языка горькими словами, Марта подняла глаза и увидела, что Дэвид над ней подтрунивает. Покраснев от того, что он поймал её на удочку, и пытаясь это скрыть, она торопливо наклонилась и поставила его башмаки сушиться у огня. Потом губы её дрогнули неохотной улыбкой.
— Будет тебе хвастать, — промолвила она. — Меня не проведёшь.
— Но это правда, мама. Я самый настоящий подхалим. Я даже хуже, чем ты обо мне думаешь. Ты ещё увидишь меня в крахмальной сорочке, раньше чем махнёшь на меня рукой.
— Но уж я-то не стану её гладить для тебя, — возразила она, кривя губы. Стратегия Дэвида восторжествовала: он заставил мать улыбнуться.
Наступила пауза. Затем Дэвид, пользуясь хорошим настроением Марты, сказал с неожиданной серьёзностью:
— Не будь же ты всегда против того, что я делаю, мама. Я это делаю не напрасно.
— Я против тебя ничего не имею, — возразила она, все ещё наклоняясь над огнём, чтобы скрыть лицо. — Мне только не слишком по душе то, что ты делаешь, — вся эта работа в муниципальном совете и политика и всё такое… Эта национализация, о которой ты так хлопочешь, и тому подобные глупости… Мне все это совсем не нравится. Нет, нет, это не по мне, и в моём роду этим никто не занимался. Во времена моих предков и в моё время в копях всегда был хозяин и рабочие, и рассчитывать на что-либо иное — просто бред.
Наступило молчание. Несмотря на резкость её слов, Дэвид чувствовал, что она смягчилась, что она теперь лучше к нему относится. И под влиянием внезапного побуждения переменил разговор. Он воскликнул:
— Да, мама, ещё одно.
— Что такое? — спросила она подозрительно.
— Да насчёт Энни, мама. И маленького Сэмми. Замечательный мальчишка, и Энни о нём на редкость хорошо заботится. Я давно хотел поговорить с тобой об этом. Я хочу, чтобы ты забыла старую вражду, мама, и приняла их в дом. Я очень хочу, чтобы ты это сделала, мама.
— А с какой стати?
— Сэмми — твой внук, мама. Удивляюсь, как это тебя не трогает. Не то было бы, если бы ты его знала так, как я. И потом Энни — она одна из лучших женщин, каких я встречал. Старый Мэйсер уже не встаёт с постели, он ужасный ворчун, вечно кряхтит, стонет, а у Пэга на руднике теперь дела плохи, и они с трудом перебиваются. Но как Энни умеет поддерживать всю семью — это просто чудо!
— А мне что за дело до этого? — злобно сказала Марта и крепко сжала губы. Щедрые похвалы по адресу Энни задели её за живое. Дэвид вдруг понял это и спохватился, что сделал промах.
— Скажи на милость, какое мне до этого дело? — повторила она, повысив голос. — Что общего может быть у меня с этой шантрапой, с этими беспутными людьми?
— О, ничего, — сказал спокойно Дэвид и снова углубился в газету.
Через минуту, пока он читал, мать положила ему на тарелку новую порцию ветчины. Это была её манера доказывать то, что она считала своим беспристрастием и добротой. Дэвид нарочно не обратил на это внимания. Он находил поведение матери дико-безрассудным, но знал, что уговаривать её бесполезно. Уговаривать Марту всегда было бесполезно.
В три четверти девятого он сложил газету и встал из-за стола. Марта помогла ему надеть пальто.
— Ты вернёшься вовремя, несмотря на этот знаменитый ленч? — спросила она.
— Да.
Он улыбнулся ей на прощанье. Сердиться на Марту тоже не имело смысла.
Бодро шагал Дэвид по направлению к вокзалу. Утро было холодное, на дороге уже похрустывала ранняя изморозь. Несколько шахтёров, шедших с Террас в «Нептун», поздоровались с ним, — и Дэвид шутливо сказал себе, что вот пища для самомнения, если бы он был к нему склонен. Он видел, что становится в городе заметной фигурой да и не только в городе, а во всём районе, но принимал это без всякого тщеславия. Приветствие Стротера у школы на Нью-Бетель-стрит очень позабавило его: быстрый, полуиспуганный, почтительный взгляд, полный невольного восхищения. Стротер до смерти боялся Ремеджа, председателя попечительного совета школы. Он очень страдал от оскорблений и запугивания с его стороны, и все выступления Дэвида против Ремеджа восхищали и пугали Стротера и вызывали в нём сильное желание пожать Дэвиду руку. Это забавляло Дэвида: ведь в прежние времена Стротер с таким презрением взирал на него сверху вниз!