Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
В семь часов он позвонил и заказал крепкий кофе, который был ему строжайшим образом запрещен, но без которого он в подобном состоянии обойтись не мог. Кофе принесли очень не скоро, и он, разумеется, оказался обычной жиденькой бурдой. Однако, проглотив три чашки этого кофе и съев ломтик поджаренного хлеба, Генри почувствовал, что немного ожил. Он умылся и отправился в соседнюю парикмахерскую побриться. По привычке купил несколько газет, но только бегло проглядел их, и то лишь поддавшись безрассудному страху, что сообщение о его несчастье уже появилось в печати.
Было еще рано – Сомервилл вряд ли приходит в редакцию раньше десяти, – но Генри больше не мог ждать. Он доехал на автобусе до Стрэнда и пошел по Уайтхоллу в направлении Геркулес-Хауса. У древней реки, которая в это утро медленно, словно устало катила волны под мостами, высились столь не похожие на скромное помещение «Северного света» здания «Утренней газеты», господствовавшие над набережной, – сверкающие фасады из стекла и бетона, холодные, равнодушные, исполненные мощи. В холле, где потолок поддерживали коринфские колонны, а пол был выложен двухцветными мраморными плитками, один из рассыльных в форме осведомился о фамилии Генри, позвонил в приемную и через несколько минут проводил его к лифту-экспрессу. На верхнем этаже, в конце длинного коридора его принял – вернее, перехватил – личный секретарь Сомервилла, молодой человек в коротком пиджаке и полосатых брюках, который, поглядывая на него с вежливой неприязнью, заметил:
– Собственно говоря, мистер Пейдж, вам нужен мистер Грили. К несчастью, он в отпуске. Быть может, вы побеседуете с его заместителем, мистером Чалонером?
– Нет, – твердо ответил Генри. – Я должен увидеться лично с мистером Сомервиллом.
– Понимаю, – задумался секретарь. – Но к сожалению, он утром бывает занят. И собственно говоря, его еще нет. Однако… если вы…
– Я подожду, – сказал Генри.
– В таком случае пройдите сюда, пожалуйста.
Решив непременно увидеться с Сомервиллом, Генри не стал предварительно договариваться о встрече, полагая, что тому будет труднее не принять его, когда он явится без предупреждения.
Он знал, что ему придется ждать, если Сомервилл вообще согласится его принять, – и действительно, долго прождал в маленькой, устланной красным ковром приемной, где стояли кожаные кресла и инкрустированный шкафчик, а на стенах висели картины XVIII века, посвященные охоте. Он сидел там более часа, уставившись невидящими глазами на большое полотно Джона Фернли, изображавшее сбор охотников, и старался припомнить все, что ему было известно о Сомервилле.
В отличие от своих главных соперников, Джохема и Мигхилла, Сомервилл начал карьеру не на задворках Абердина и не в глуши Ольстера, а шел более проторенным путем – окончил Далидж-колледж и Сити-колледж в Лондоне. Какое-то время играл на бирже. Затем он решил заняться издательской деятельностью и купил не пользовавшуюся никакой популярностью «Утреннюю газету», которая вот-вот должна была закрыться. Эта попытка увенчалась блистательным успехом. Благодаря необычайной целеустремленности и редкому умению предугадывать запросы читателей он совершенно преобразил газету. По мере того как росли тираж и прибыли, возрастали его самоуверенность и боевой задор. Предвкушая новые победы, он начал издавать хлесткий еженедельник «Городские новости» и почти сразу же «Воскресный Аргус». Сперва все эти рискованные начинания вполне себя оправдывали. Отведав власти, Сомервилл несколько преждевременно стал разыгрывать из себя крупного газетного магната. Появилась яхта, начались пожертвования на благотворительные цели, и хотя они далеко уступали королевским щедротам Мигхилла, но все же получали гораздо более широкую огласку. Далиджская картинная галерея обогатилась четырьмя полотнами Котмана – они, правда, не шли ни в какое сравнение с уникальным Джорджоне, преподнесенным нации Джохемом, или замечательным собранием картин Каналетто, пожертвованным сэром Итиэлем, но тем не менее являлись хорошим образчиком добротной английской живописи. Затем последовала женитьба на Бланш Джиллифлауэр – племяннице лорда Джохема и любимице всех светских хроникеров.
И тут блестящая карьера впервые омрачилась тенью. Брак оказался неудачным. Генри смутно припомнил рассказ Алисы о том, что через год жена Сомервилла развелась с ним, несколько месяцев позировала для рекламных объявлений, восхваляющих средства для мытья волос и питательные кремы, чуть было не вышла замуж за австрийского барона и, наконец, стала редактором отдела мод в «Глобусе», где и подвизалась до сих пор с огромным успехом, благодаря чему Мигхилл, пользовавшийся услугами светских красавиц, чтобы придать своей газете определенный шик, проникся к ней отеческой привязанностью.
Возбуждающее действие кофе закончилось, и Генри стал впадать в тупое оцепенение, так что, когда молодой секретарь появился вновь и с таинственным видом пригласил его в кабинет, он забыл проглотить две таблетки, которые обязательно собирался принять перед самым разговором.
Сомервилл, одетый в свободный серый костюм с красным галстуком и темно-алой гвоздикой в петлице, сидел за столом и подписывал письма. Когда Пейдж вошел, он продолжал работать и целую минуту не поднимал головы от бумаг. Затем повернулся на вращающемся кресле, привстал и протянул руку. Владелец «Утренней газеты» был невысок, широкоплеч и выглядел старше своих сорока пяти лет. У него была короткая шея и апоплексический цвет лица, который еще больше подчеркивался галстуком, гвоздикой и маленькой, но очень заметной багровой родинкой под левым ухом. Налитые кровью глаза свидетельствовали о повышенном давлении; он держался как очень занятой человек, не выносящий ни глупости, ни неопытности, ни вмешательства в свои дела. Снова опустившись в кресло, он закинул ногу на ногу, оперся на спинку и начал бесцеремонно разглядывать Пейджа.
Генри сел на предложенный ему стул рядом с антикварным письменным столом и подумал, что такой прием не обещает ничего хорошего. Сомервилл, казалось, выжидал, чтобы Пейдж заговорил первым, а затем, словно почувствовав всю затруднительность его положения, сам начал беседу, переходя прямо к делу:
– Жаль, что вы не предупредили меня о своем приезде. Мы могли бы вместе позавтракать. Во всяком случае, разрешите поздравить вас – сражались вы блестяще. Одно время мне казалось, что вы нас побьете. Теперь же, насколько я понимаю, наши разногласия закончились.
– Не совсем. – Генри испытывал мучительную неловкость, ноги его дрожали, но, заговорив, он снова обрел мужество. – Прошло уже почти два года с тех пор, как вы купили «Хронику». Признаюсь, я отнесся к этому враждебно и был предубежден. Вы имели полное право конкурировать со мной, основав в Хедлстоне свою газету. Раз там нет места для нас обоих, жители города должны были выбрать, кому оставаться. Ну, они и выбрали… Я приехал, чтобы просить вас отнестись с уважением к их выбору.
Помолчав, Сомервилл ответил:
– Симпатии публики непостоянны. Положение может измениться за одни сутки. «Хронику» все еще раскупают, и мы намерены ее продавать.
– Нет, – покачал головой Генри. – Будем говорить прямо. Вы попытались заставить меня отказаться от газеты и потерпели неудачу. Ради всего святого, оставьте теперь «Северный свет» в покое!
– Я не вполне вас понимаю, – сказал Сомервилл резко. – После всех усилий, какие мы затратили на Хедлстон, вы просите нас убраться восвояси, поджав хвост?
– Я прошу вас не публиковать определенный материал.
– Не публиковать материал! Мой дорогой сэр, вы меня изумляете. Наш первый принцип, наш моральный долг – никогда ничего не утаивать от читателей.
– Но ведь материал этот не представляет общественного интереса. Дело касается только меня и моей семьи.
– Мне, собственно, дорогой сэр, ничего не известно. Я даже не совсем понимаю, о чем вы говорите. С другой стороны, в Хедлстоне все, что касается вас, несомненно представляет общественный интерес. Я полагаю, что мой тамошний редактор придерживается именно этой точки зрения.