Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
В этот день автомобиль понадобился его жене, и Пейдж собирался пойти домой пешком – в последнее время доктор Бард настоятельно рекомендовал ему побольше двигаться, – но, так как было уже поздно, он передумал и направился к трамвайной остановке. Вечер был субботний, и лишь редкие прохожие попадались ему навстречу, пока он шел по Милмаркету – так назывался старинный торговый квартал Хедлстона, настоящий лабиринт узких кривых улочек и переулков, сходившихся к площади Виктории, где редакция Пейджа и его типография занимали часть дома, построенного во времена Георга III, что подтверждалось слоем сажи и грязи, с XVIII века въедавшихся в стены. Мощенные булыжником улицы были пустынны, и шаги Генри гулко отдавались в тишине. Именно в часы вечернего безмолвия, думал он, древний квартал больше всего похож на ровно бьющееся сердце этого старинного нортумбрийского города, где жили и работали пять поколений Пейджей. Он глубоко вдохнул влажный и чуть терпкий воздух. Пройдя напрямик через Дин-клоуз, он вышел на главную улицу города. Очереди на остановке не было, трамвай, идущий в Вутон, был наполовину пуст, и все же, когда Генри по давно укоренившейся привычке сосчитал экземпляры «Света» в руках пассажиров, их оказалось четыре. Рабочий, у ног которого стоял ящик с инструментами, – человек лет шестидесяти, в очках со стальной оправой, – шевеля губами и подняв газету поближе к тусклой лампочке в углу, читал передовицу. Он, очевидно, пропустил футбольный матч, оставшись на сверхурочную работу, и Генри подумал: «Старики – самый надежный народ». Он не питал никаких иллюзий относительно своего литературного таланта – его сын Дэвид не раз посмеивался над витиеватостью слога отца, – и все-таки на душе у Генри становилось тепло при мысли, что порой ему удается оказать благотворное влияние на простых людей города, перед которыми он испытывал тревожное чувство ответственности.
На Хенли-драйв он сошел. Вдоль улицы тянулись особнячки из красного песчаника, добывавшегося на каменоломне в Элдоне. Они все были одинаковыми и ничем не примечательными, если не считать претенциозных деревянных фронтонов. Однако перед его домом, уродуя вход, стояли два чугунных фонарных столба, витых и позолоченных, на которых красовался герб Хедлстона – три серебряных стрижа на лазурном поле. Пейдж терпеть не мог ничего показного, но его уже дважды избирали мэром, и, не чувствуя себя вправе нарушать традицию, он вынужден был примириться с этими внушительными сувенирами, напоминавшими о годах, когда он возглавлял муниципалитет. Садик, в котором он с наслаждением возился почти все свободное время, уже очнулся от зимнего оцепенения. Медленно поднимаясь по ступенькам крыльца, Генри нащупывал в кармане ключ. Повесив в передней пальто, он прислушался и с облегчением убедился, что в доме тихо и гостей как будто нет. Он вошел в столовую, где для него был оставлен прибор, пошарил ногой по ковру, нащупывая кнопку, и позвонил. Через минуту высокая костлявая женщина в черном, с обветренным лицом и красными потрескавшимися руками, принесла нарезанную ломтиками баранину с картофелем и капустой. Наклонив голову набок, она скривила рот и со сдержанной колкостью, отличавшей ее все двадцать лет, в течение которых она у них служила, сказала:
– Баранина-то, пожалуй, перестоялась в духовке, мистер Пейдж.
– Сейчас попробую.
– Может, сварить вам пару яиц? – помолчав, предложила она.
– Не беспокойтесь, Ханна. На всякий случай принесите мне сыру и крекеров.
Украдкой она бросила на Генри взгляд, исполненный чуть иронического сочувствия, – взгляд доверенной служанки, сознающей, что весь дом держится на ней благодаря ее благоразумию, такту, умению сводить концы с концами и работать не покладая рук. Снисходительная нежность и насмешливая строгость в ее глазах ясно говорили, как она относится к своему хозяину.
В том, что обед невкусен, Генри винил только себя. Приноровиться к его беспорядочному расписанию оказалось совершенно невозможным, и давно уже было условлено, что обед подается ровно в семь, независимо от того, дома он или нет. Сегодня, во всяком случае, он не был особенно голоден. Сыр и крекеры его вполне удовлетворили, и, когда Ханна подала ему домашние туфли, он, по обыкновению, прежде чем подняться к себе в кабинет, прошел в библиотеку.
Алиса, его жена, в нарядной шляпке с вишнями – возвращаясь домой, она часто забывала снять пальто и порой рассеянно усаживалась в гостиной в перчатках и с туго свернутым зонтиком, – сидела на диване рядом с Дороти. Они решали кроссворд. Пейдж был рад тому, что дочь дома. С тех пор как Дороти начала посещать лекции по искусству в Тайнкасле, она часто возвращалась домой слишком поздно для шестнадцатилетней девочки, только что окончившей школу.
– Папуля, – не повернув головы, пожаловалась она, когда он вошел, – ваши кроссворды – типичное не то.
– Они рассчитаны на людей, обладающих определенным минимумом умственных способностей, – ответил Пейдж, нагибаясь, чтобы помешать угли в камине. – Что тебя так затрудняет?
– Таитянское имя Роберта Льюиса Стивенсона.
– Попробуй «Тузитала»… А если бы ты хоть изредка читала книги, то могла бы узнать о нем и больше.
Она тряхнула волосами, собранными в пышный конский хвост:
– Держу пари, ты посмотрел ответ в редакции. А если на то пошло, я видела его фильм «Сокровища острова».
Генри промолчал, в который раз удивляясь тому, как не похожи друг на друга его дети – талантливый, трудолюбивый Дэвид и легкомысленная пустышка Дороти. И он – увы! – был слишком оптимистичен, когда предположил, что она вдруг образумилась, ибо его жена сказала:
– Дорри приглашена сегодня смотреть телевизионную программу к Уэллсби.
Алиса сумела, не теряя достоинства, воздать должное этому громкому имени: сэр Арчибальд Уэллсби, банкир и владелец обувной фабрики, был самым видным лицом среди местной знати, а Элинор, его жена, – наиболее ценимой ее приятельницей.
– Но ведь… – Генри посмотрел на часы. – Сейчас уже почти десять.
– Не будь сухарем, Генри. Раз ты не захотел купить девочке телевизор, то не имеешь права запрещать ей смотреть программу в другом месте.
Дороти уже направлялась к двери. Когда она вышла, Генри не выдержал:
– Она совсем отбилась от рук. Ну зачем ты разрешаешь ей ходить в эту проклятую художественную школу? Ведь все эти мальчишки и девчонки или просто бездельничают в кафе Тайнкасла, сплетничают и пьют кофе, или отправляются в кино… Ты же знаешь, что у нее нет ни на йоту таланта.
– Ну и что? Зато она встречается там с очень приличными молодыми людьми… там учатся дети из лучших семейств графства. В одной группе с Дорри сын леди Эллертон… и мисс де Кресси. Это очень важно. Ведь с нас довольно одной катастрофы, не так ли, дорогой?
Генри ничего не ответил, и она, отложив в сторону кроссворд, взяла свое вышивание. Вскоре она между стежками начала рассказывать ему, как играла сегодня в бридж у знакомых, подробно описывая гостей, платья, шляпы, перчатки, прически, а Пейдж, не слушая этого эпического повествования, умело сохранял заинтересованный вид и думал о другом. Его все еще мучил загадочный звонок Вернона Сомервилла. Он был совершенно сбит с толку. Его как-то представили Сомервиллу на обеде, устроенном благотворительным обществом в пользу неимущих газетчиков, – это было в Лондоне три года назад, – но он никак не думал, что такое видное лицо запомнит незаметного провинциального издателя вроде него, и уж совсем не предполагал, что Сомервилл отзовется о «Свете» столь благоприятно. Владелец «Утренней газеты», скорее, должен был бы придерживаться противоположной точки зрения.
– Генри, да ты не слушаешь?
Пейдж вздрогнул:
– Извини, дорогая.
– Это просто… нехорошо с твоей стороны.
– Видишь ли, – сказал он виноватым тоном, – меня кое-что тревожит.
– Тревожит? Боже мой… что?
Как правило, Генри никогда не рассказывал жене о делах газеты. Вскоре после женитьбы он как-то посвятил ее в свои планы – и последствия были самые роковые, но сегодня он чувствовал потребность с кем-нибудь поделиться.