Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

– Милорды, – снова вмешался генеральный прокурор, – я вынужден опротестовать подобные заявления, касающиеся морального облика свидетельницы и не имеющие прямого отношения к делу.
– Однако обвинение почему-то не возражало, когда пятнадцать лет назад делались гораздо более серьезные и менее справедливые заявления относительно морального облика моего клиента.
Наступило молчание. Грэхэм повернулся к Бёрт:
– Отдохнув, вы вернулись в Уортли. Вы обнаружили, что атмосфера здесь изменилась, стала более прохладной. Вы отнюдь не сделались популярной героиней, какой вам хотелось стать. Работу найти было трудно. Тем не менее как раз в это время вам и Эдварду Коллинзу были предложены отличные места, на которые вы и поступили, – в одном из самых высокопоставленных домов Уортли. Правильно я говорю?
– Да.
– Кто был хозяином этого дома?
Бёрт уже держалась без всякого вызова. Она исподтишка метнула взгляд на Пола. Фамилия хозяина, казалось, прилипла у нее к гортани. Затем среди гробовой тишины она пролепетала:
– Мистер Енох Освальд.
– Прав ли я, говоря, что мистер Освальд проявил величайшую доброту по отношению к Коллинзу – женил его на своей старшей горничной и затем отправил супругов в Новую Зеландию?
– По-моему, он красиво поступил с Эдом, – пробормотала Бёрт.
– А с вами? – вкрадчиво спросил Грэхэм. – Разве он отнесся к вам не так же внимательно, хотя, быть может, и несколько круто? Дал вам хорошее место у себя в доме, потом выдал замуж и, оплатив проезд, чуть было тоже не отправил на край света.
Бёрт пробормотала что-то в знак согласия, и по залу пронесся шепот. Интерес у присутствующих был возбужден до предела. Все взоры были устремлены на Грэхэма, когда он задал очередной вопрос:
– Чем же вы можете объяснить такое внимание со стороны мистера Освальда к вам и Коллинзу, двум главным свидетелям по делу Мэтри?
Бёрт покачала головой.
– А не могло ли это в какой-то мере объясняться тем обстоятельством, – сдержанным тоном спросил Грэхэм, – что Енох Освальд является хозяином квартиры, где жила убитая женщина – Мона Сперлинг?
Бёрт снова промолчала. Мертвая тишина царила в зале.
– Мистер Освальд довольно часто бывал в этой квартире: приходил по делам – получить квартирную плату, узнать, не нуждается ли в чем-нибудь жилица. Поскольку приходил он по вечерам, его вполне мог видеть Коллинз, который частенько бывал на улице в вечерние часы.
– Я… я думаю, что мог.
И тут последовал вопрос, неожиданный, как удар из-за угла.
– Освальд приезжал к своим квартирантам на велосипеде?
– Ну, хоть бы и приезжал… и даже на зеленом, – вырвалось у Бёрт. – Ко мне-то какое это имеет отношение?
Зал загудел.
– И последний вопрос, – небрежно проронил Грэхэм, словно эта мысль только что пришла ему в голову. – Вчера, да и сегодня, здесь много говорилось о левше. Мистер Освальд – левша?
Зал затаил дыхание. Бёрт уже не могла больше изворачиваться. Она обвела присутствующих блуждающим взглядом, из груди ее вырвался стон ужаса.
– Да. И мне плевать, пусть все об этом знают.
Со свидетельницей сделалась истерика. Зал мгновенно загудел от возбуждения. Несколько корреспондентов схватили свои блокноты и бросились к телефонам. После того как Бёрт с помощью приставов покинула свидетельское место, наступила драматическая пауза. Затем Грэхэм повернулся к судьям, чтобы произнести заключительную речь. Голос его, звучавший почти все время спокойно и сдержанно, теперь был исполнен страстной убежденности:
– Я должен поблагодарить суд за терпение, с каким меня здесь слушали. Теперь я буду краток. Милорды, мы гордимся тем, что наша система судопроизводства основана на принципе, согласно которому человек считается невиновным до тех пор, пока не установлено обратное. Человека можно подозревать, но обвинение обязано доказать его вину.
А что, если обвинение, милорды, нечестно выполняет свои обязанности? Что, если исполнители закона, выявив подозреваемую личность, используют все имеющиеся в законе лазейки, все средства ораторского искусства, все тонкости и трюки убеждения, все методы давления и запугивания, чтобы доказать, что они правы, что они по справедливости привлекли виновного к ответу?
  
У государства, представителем которого является обвинитель, имеются, милорды, немалые ресурсы – умные люди, деньги и неоспоримый авторитет. Те, кто выступает от его имени, будучи всего лишь людьми, стремятся не только подтвердить свои вполне законные подозрения, но и продвинуться, быть на хорошем счету у общества. Эксперты, которых привлекает обвинение, люди в высшей степени опытные и достойные, могут тем не менее попасть под влияние уже сложившегося мнения. Начальник полиции, считая, что он задержал преступника, переворачивает небо и землю, чтобы добиться осуждения. Полицейские врачи, вызванные обвинением для обследования ножа, молотка или другого орудия убийства, редко говорят: «На этом предмете нет крови». Они говорят чаще: «Материал, из которого сделан данный предмет, не дает возможности прийти к окончательным выводам». Или далее: «Замечены следы частиц, которые вполне могут быть кровью». Словом, милорды, стоит какому-нибудь бедняге попасть под подозрение или своими действиями непроизвольно навлечь на себя таковое, как к нему уже относятся с предубеждением, с враждебностью, пагубной для него. Давайте рассмотрим, что же произошло с этим ничем не примечательным членом нашего общества, далеко не сильной личностью, немного безответственным, быть может не лишенным тщеславия, но, в общем, человеком не хуже и не лучше других. Несчастливая жизнь дома, холодная атмосфера, созданная строгой женой-пуританкой, естественно привела к тому, что он стал искать более приятное и ласковое лицо, на котором мог бы отдохнуть его взгляд. Тут как раз приятель знакомит его с хорошенькой молодой женщиной. Он затевает с ней легкий флирт, а две или три недели спустя, сидя один в захолустной гостинице маленького городка, решает послать ей открытку – приглашение отобедать с ним, на которой рисует сельский пейзаж. Затем, всего несколько дней спустя, он, к своему ужасу, узнает из кричащих заголовков вечерних газет, что эта женщина зверски убита и полиция повсюду разыскивает того, кто послал открытку, воспроизведенную во всех газетах страны.
Как он должен был поступить? Он понимает, что следовало бы пойти в полицию и добровольно признаться в том, что он отправитель открытки. Но мысль, что все это станет широко известно, нежелание ввязываться в запутанную историю удерживает его. К тому же он наверняка знает: его спросят, где он был восьмого сентября между восемью и девятью часами вечера. Оглядываясь назад, он с тревогой вспоминает, что ходил один в кино и заснул там во время сеанса. Ничего не стоящее алиби! Ну кто видел его там в темноте? Даже кассирша, когда он брал билет, не подняла головы и не взглянула на него. Так что никто не может прийти к нему на помощь в роковой час.
Насмерть перепуганный, он теряет голову и, вместо того чтобы отправиться в полицию, принимает глупейшее решение – состряпать себе алиби с помощью приятеля. В это самое время выясняется, что он отправитель открытки. Он пытается доказать свое алиби, и его тотчас опровергают, уличая во лжи. С этой минуты он пойман: falsus in uno falsus in omnibus [947]. Улики против него громоздятся горой. Но тут всплывают новые данные: например, оригинальный кошелек, найденный возле трупа, зеленый велосипед, на котором, по-видимому, приехал убийца. Мэтри знать не знал о кошельке и велосипеде. Тем не менее это признается несущественным, об этих вещах просто забывают, не учитывают их при обвинении. Раз они не укладываются в нужные рамки, значит их следует отмести. И прокурор, исполненный горячей жажды правосудия, в своей речи даже не упоминает о них.
Милорды, я утверждаю, что в деле Риза Мэтри обвинение всячески стремилось воспрепятствовать – и действительно воспрепятствовало – справедливому суду. Пусть я несовершенно изложил факты, но, милорды, нам никуда не уйти от того, что столь серьезные противоречия не были приняты во внимание. Более того: прокурор в ходе процесса и прежде всего в своем обращении к присяжным высказал ряд достаточно мрачных предположений, гибельных для обвиняемого. Вся речь прокурора была донельзя театральной, к тому же она изобиловала пагубными намеками, рассчитанными на то, чтобы повлиять на присяжных и заставить их вынести обвинительный вердикт.