Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

– Пойдемте… Надо вам кое-что купить.
– Правильно, – сказал Мэтри. – Мне охота принарядиться.
Они вышли на улицу, залитую ярким весенним солнцем, взяли такси и отправились на Леонард-сквер в «Дронс» – один из крупнейших в городе магазинов готового платья. Если Пол надеялся, что поездка может разрядить атмосферу, то его ждало горькое разочарование. По мере того как шли часы, положение становилось все кошмарнее. Прохожие оборачивались на небритого, неопрятного человека – его отца. В магазине грубость Мэтри чуть не довела до слез обслуживавшую их молодую продавщицу. Но хуже всего был дух злобного противоречия, с каким Мэтри выбирал самые нелепые вещи. Он непременно решил купить себе клетчатый костюм, подходящий разве что совсем молодому человеку; рубашку выбрал яркую, из искусственного шелка, галстук – пронзительно-желтый, ботинки – коричневые, остроносые. Добрый час он провел в ювелирном отделе, привлеченный ярко блестевшими под стеклом украшениями, и только после того как Пол купил ему кольцо с печаткой, согласился оттуда уйти.
Вернулись они в «Виндзор» около шести часов, и Пол, усталый, вконец павший духом, опустился в гостиной в первое попавшееся кресло, Мэтри же, забрав покупки, которые он ревниво не выпускал из рук, направился в спальню. Он отсутствовал минут двадцать. Когда же он появился – на нем было все новое: костюм, часы с цепочкой, кольцо с печаткой, лицо его дышало неприкрытым самодовольством.
– Как видишь, я еще не конченый человек! – воскликнул он. – Им со мной не удалось разделаться. Эх, если бы эти свиньи видели меня сейчас, особенно Хикс. Ну пошли: кутнем как следует, сходим в театр.
– Но мы ведь только что вернулись, – поспешно возразил Пол. – И ужинать сегодня будем здесь.
Мэтри посмотрел на него, и сухая, как пергамент, кожа на его лбу пошла складками.
– Надо чего-нибудь выпить.
– Конечно выпьем, – согласился Пол. – Что вы хотите?
– Виски.
Мэтри растянулся на диване и развернул вечернюю газету, которую заставил Пола купить, когда они возвращались в гостиницу.
– Тут должна быть моя фотография. Они ведь снимали меня. Я заставлю их за все, что они напечатают, мне заплатить.
Он нажал кнопку звонка, и через несколько минут появилась горничная – та самая, которая раньше убирала со стола. Пока Пол заказывал ужин и бутылку виски, Мэтри, развалясь в новом костюме на диване, поверх газеты разглядывал горничную. Девушка была высокая, с грубоватым, скуластым лицом, и такое внимание со стороны человека, о котором все сейчас говорили, заставило ее покраснеть и смущенно хихикнуть.
– А она знает, кто я такой! – хвастливо заявил Мэтри, как только девушка вышла.
Когда принесли ужин, Пол почти не притронулся к нему. Мэтри же, наоборот, ел жадно. Покончив с едой, он откупорил бутылку виски и, перейдя через комнату, уселся в кресло с высокой спинкой, стоявшее у стены. Он сидел выпрямившись, в полном молчании, глядя куда-то в пустоту невидящим, постепенно стекленевшим, жутким взглядом. Время от времени он плескал виски в стакан и губы его шевелились, словно он разговаривал сам с собой. Казалось, он совсем забыл про Пола и, когда горничная вошла, чтобы убрать скатерть, к явному ее разочарованию, не обратил внимания даже на нее.
Молчание становилось все томительнее, и Пол в страхе смотрел на грузную, мрачную фигуру отца. Неужели это тот самый человек, который был таким мягким и элегантным, когда, держа сына за руку, ходил с ним в Джесмонд-Дин, где они пускали по пруду кораблики, который так старался доставить ему удовольствие – рисовал и вырезал разные фигурки, а в конце недели всегда приносил какую-нибудь забавную игрушку, неужели это тот самый человек, все действия которого некогда были пронизаны любовью и лаской! Сколько он, должно быть, претерпел, чтобы так опуститься!
И когда Пол начал перебирать в уме все, через что прошел за эти пятнадцать лет его отец: заключение в крошечной камере, арестантская одежда и отвратительная еда, железная решетка на окнах, долгие часы одиночества в кромешной тьме, крики и стенания страдальцев, неослабный надзор тюремщиков, бесконечная, изнурительная работа зимой и летом, в снегу и под палящим солнцем, безрадостные дни и бесконечные ночи – в груди его затеплилась искорка жалости. Но неумолимая действительность – вид застывшей фигуры на другом конце комнаты – тотчас загасила эту искру.
  
Внезапно Мэтри вынул из кармана часы. Долго, с нежностью смотрел на них и наконец сказал:
– Уже девять. Теперь там темно… и все лежат на своих дощатых перинах. Целый день они потели под дождем, надрывались в каменоломне. На ужин им подали водянистый суп… Счастливчик, кому попался в нем кусочек жира… и макароны… макароны, от которых несет мылом. Вечно эти макароны, серые, слипшиеся… От одного их вида все кишки выворачивает. Темно. Только слышно, как он ходит по коридору; вперед – назад, вперед – назад и посматривает в глазок. Может, там сегодня Хикс дежурит… Ну, так они живо узнают, почем фунт лиха, если это он. Хикса все как огня боятся.
У одних болят пальцы, покалеченные в каменоломне, у других содрана кожа и болит спина – там у всех ревматизм от проклятого тумана. Но все это чепуха в сравнении с тем, что творится у них в голове. А думают они о воле… лежат на своих досках и пытаются вспомнить, как там за высокими стенами, вспоминают все хорошее, что было в их жизни, вспоминают о мягкой постели, о бифштексе на обед, о многом, многом другом. Старожилы перестукиваются через стенку, сообщают новости: кому всыпали, кто прибыл, кто выходит. Только большинство никогда не выйдет оттуда, и они это знают. Они там на всю жизнь. Им не на что надеяться… Они заживо погребенные.
Но может, им сейчас и хуже, может, они вовсе не лежат в своих камерах. Может, они что-то натворили, в чем-то провинились. Тогда они – в карцере: восемь на шесть, глубоко внизу, в подземелье. Там черно, как в могиле. И даже макарон не дают. Хлеб да вода… Черствый хлеб да вода. Повернуться негде: два шага – и ударяешься башкой о цементную стену. Вот тут-то ты и начинаешь думать… кто ты есть… и где ты находишься… и что же ты такое натворил, что очутился здесь. Вот тут-то и говоришь себе, что, если эти стены когда-нибудь чудом раздвинутся, ты уж с лихвой возьмешь свое… заставишь кого-нибудь заплатить за все, что ты выстрадал… возненавидишь весь этот проклятый мир… будешь хватать все, что ни попадется под руку… если только стены раздвинутся. И вот они раздвинулись для меня. Теперь ты можешь догадаться, как я намерен себя вести.
Высказав все это, он встал и, не попрощавшись, даже не взглянув на Пола, вышел из комнаты. Слышно было, как он тяжело шагает по коридору, направляясь к себе в номер. Некоторое время царила тишина, затем до слуха Пола донесся приглушенный звонок и вскоре звук более легких шагов по коридору. Пол пытался преодолеть овладевшее им оцепенение, но не мог. Он слушал, слушал, напрягая слух. Шаги не возвращались. Из груди Пола вырвалось рыдание. Он не смел подойти к двери и проверить свои подозрения, но тут, по ассоциации, в его мозгу возникло воспоминание о том, как отец толкнул его в толпе, когда они выходили из магазина. Пол инстинктивно сунул руку в карман пиджака. То, что оставалось от полученных им денег – около пятнадцати фунтов, – исчезло.
  
Глава 14
 
На следующий день стояла такая же великолепная погода, и при ясном утреннем свете все показалось Полу менее мрачным. Вопреки своим предположениям, он спал хорошо и, проснувшись, почувствовал себя готовым встретить любые трудности. Мать должна была приехать из Белфаста в одиннадцать часов, и, приведя себя в порядок, он подумал, что ее прибытие не может не повлечь за собой существенных изменений к лучшему. В конце концов, тюрьма неизбежно должна была сказаться на отце, и только в том состоянии вполне естественного волнения, в каком находился Пол, он мог этого не учесть. Но время, доброе отношение, внимание со стороны семьи должны смягчить, заставить переродиться самого зачерствелого человека.