Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Почему-то ей было тепло, очень тепло. Руки и лоб горели, в висках пульсировала кровь, а ступни были по-прежнему ледяными. Почувствовав, что лицо заливает румянец, она тайком прижалась щекой к прохладному стеклу.
Поезд мчался в мягких сумерках. К удивлению, ветер стих, и просвечивающая пелена тумана медленно заползала в низины. Какая-то часть этого тумана тихо заползала Люси в голову, а затем вырывалась оттуда маленькими завихрениями. Путешествие в течение всего дня – вот что утомило ее. Всего лишь небольшая усталость. Кто-то смотрел на нее, спрашивая, не опустить ли окно. Она кивнула. Стало лучше – прохладный ветер от движения поезда благоухал осенними ароматами, нес пряный запах опавших листьев, привкус дыма, свежесть ранних заморозков. Не важно, что окоченели ноги, что в боку чуть покалывает, – Люси наслаждалась неуловимым духом этого времени года, которое всегда любила. Дальше и дальше мчалась она, уже не по морю, а по железной дороге, и в голове стучало в такт колесам. Скоро она уже приедет, и Питер встретит ее на вокзале. Ее сын, – по крайней мере, он один у нее остался, как что-то осязаемое, реальное на фоне ее недавних призрачных затей. Люси рассеянно задумалась о короткой телеграмме, которую послала ему, в письме она уже обо всем подробно написала. «Приезжаю семь тридцать Виктория. Мама». Вспоминая о том, как посылала эту телеграмму, она чуть улыбнулась: то была не прихоть, а, скорее, вызов, знамя, развернутое перед лицом судьбы. Он поймет и узнает, что она не покорилась судьбе. Да, ее сын понимает, что она никогда не признает поражения – побитая и раздавленная, жалкое подобие самой себя, но не сломленная. И она возвращается к нему. Нахлынувшие воспоминания затопили ее нежностью. Эта его знакомая, дразнящая улыбка…
«Знаешь, мама, а ты еще женщина хоть куда».
В такой же вечер, как этот, гуляли они рука об руку по набережной в Дуне. Сидели рядышком в сумерках перед эстрадой, и для них пел Вэл Пинкертон:
 
 
Дейзи, Дейзи…
 
Я… от любви умираю.
 
 
Она вновь слабо улыбнулась. Наверное, она была слишком твердой, несговорчивой. В своем упрямстве она билась головой о непробиваемую стену неизбежности. Но она примет то, чего нельзя изменить, примет Роуз, примет все – теперь.
Паровозный гудок оглушительно засвистел в ответ, и под скрежет тормозов поезд въехал на вокзал Виктория. Она была дома – или почти дома – наконец-то!
Она дождалась, пока все попутчики покинут купе, и вышла. На платформе она остановилась в ожидании. Глаза ее сверкали ярким, почти лихорадочным блеском. Она чувствовала, как болезненно стучит у нее сердце. Сердце ли это или колющая боль в боку? Питер в детстве называл это «бегающей болью», когда приходил домой, раскрасневшийся от игры в лапту. А сейчас у Люси раскраснелось лицо, когда она медленно шла по платформе.
Толпа поредела, обзор открылся, но, хотя Люси напрягала глаза, Питера не было видно. Поезд пришел немного раньше расписания. Вероятно, Питер задерживается. У нее не было опасений, что он не придет. Она может подождать – до его прихода осталось всего несколько минут. Она будет ходить взад-вперед – так легче. Медленно, неуверенно она принялась вышагивать туда и обратно – похожая на серую мышку женщина, закутанная в нелепую одежду. Люси мерила шагами перрон – она ждала.
  
Глава 13
 
Она ходила по платформе целый час. Ей бы поехать в дом сына, но мешала какая-то странная беспомощность. Растерянность охватила Люси, и последние силы покинули ее. Она ждала и ждала, не имея в кармане английских денег, утратив представление о времени, не в силах побороть эту инертность, заставлявшую ее ходить туда-сюда, как маятник. Она верила, что сын придет.
Но он не мог прийти. Его не было в городе. Пока она ждала, письмо матери игуменьи следовало за ним в Бретань, куда он уехал в отпуск с Роуз – да, они всегда говорили, что вернутся туда, чтобы вновь пережить восторг своей первой поездки. А телеграмма, та телеграмма ее собственного сочинения – такая четкая, ясная? Люси была уверена, что Питер прочтет ее и непременно явится на вокзал. Однако она попала в руки его коллеги, тот не подозревал о важности послания, к тому же был завален работой, и у него лишь мелькнула мысль: «Мать приедет к нему домой». Прислуге, остававшейся в пустом доме, была послана записка о том, что кто-то может приехать. И это все.
  
В сложившейся ситуации целиком и полностью была виновата сама Люси. Отчего бы ей не пожить еще немного в Сантьенсе, пока она не окрепнет, не получит весточку от сына, пока не будут сделаны приготовления к ее приезду? Но это было не в ее духе! И вот она здесь, ждет на вокзале. «Дальше и дальше», – звали колеса поезда. Но ее ноги никак не хотели идти дальше. Они были как чужие, спотыкались и подгибались под почти бесплотным телом. Оно сделалось совсем воздушным и могло бы воспарить, если бы не острая боль в боку, превратившаяся в цепь, которая привязывала Люси к реальности. И с каждым вздохом выковывалось новое звено.
«Надо что-то сделать» – эта четкая мысль, словно издалека, проникала в оцепеневшее сознание Люси. Она не может вечно оставаться здесь, бесцельно вышагивая взад-вперед по этой бесконечной платформе.
Она смутно различала полицейского, который стоял у столба и смотрел на нее. Страж закона находился здесь уже давно – много минут, или часов, или столетий наблюдал он за ней с подозрительным вниманием. Вдруг ей стало плохо, она почувствовала безмерную слабость и вспомнила о приступах головокружения. Приближался очередной из них. С ней все будет хорошо, но она должна что-то сделать – да, надо попросить о помощи. Люси приблизилась к полицейскому, открыла рот и, запинаясь, попыталась что-то сказать. Но выговорила ли она хоть слово? Она не знала. Перед ее глазами плавало круглое красное лицо, ниже – блестящие пуговицы мундира. Что подумает полицейский? Учует ли в ее дыхании запах бренди, которым напоила ее горничная на судне? Неужели он вообразит, что она, Люси Мур… Но тут она разрешила эту сложность для него и для себя, упав без сознания у его ног.
Разумеется, как по волшебству, собралась толпа – сочувствующие, которые увидели, что женщина упала в обморок, и требовали дать ей воздуха. Но, как ни странно, она не приходила в себя.
Затем приехала карета «скорой помощи» – белый автомобиль, подобно призраку ворвавшийся в сумрак сводчатого вокзала.
Люси лежала в «скорой помощи» на спине, как чудной манекен. Глаза у нее были открыты, и в них сквозило чуть удивленное выражение. Над ней склонились две фигуры – полицейского и мужчины в длинном белом халате.
У нее в ушах ухало, в боку похрустывало, потом раздался оглушительный шум. Она в изнеможении закрыла глаза. С сухих губ срывалось быстрое неглубокое дыхание.
– Она странно дышит, правда? – немного погодя спросил полицейский.
Мужчина в белом халате кивнул.
– Не могу понять, зачем эти старухи бродят в одиночку.
– Да, только беду на себя навлекают.
Пауза.
– Твой напарник отвезет нас в больницу Святого Томаса.
– Отлично, приятель.
Въехали в больничный двор. У Люси по-прежнему был отсутствующий вид, и она по-прежнему напоминала манекен, неподвижно лежащий на носилках. Все происходило так быстро, будто ее нес какой-то неудержимый поток. Она попыталась протестующе поднять руку, но не смогла. Поток увлекал Люси дальше и дальше. Ее везли куда-то по лабиринту широких бесконечных коридоров. Вспышки света, чужие лица.
Ох, ох, возвращается та, по-настоящему сильная боль. Острая, очень сильная и мучительная. Не зубная ли это боль? Ведь болит у нее в боку, но все же – да, она вспомнила – это так похоже на раздирающую боль при удалении зубов. «Для начала удалим эти четыре зуба!» – и ее осторожный голос: «Сколько будет стоить без… анестезии?» Она тогда лежала, откинувшись на спинку красного плюшевого кресла… Люси вновь почувствовала резкую боль. Потом увидела большое улыбающееся лицо дантиста, склонившегося над ней. Нет, не он – этот моложе. Он ободряюще улыбается ей, затем колет иглой в руку, и она сама пытается улыбнуться в ответ, пытается говорить, сообщить, кто она такая, рассказать про сына.