Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Прозвучал колокол, возвещая об окончании перерыва на отдых, и Люси в полном замешательстве отправилась в церковь – помолиться о своем месте на небесах, достичь которых Адриана не стремилась.
Она не дождалась от старой монахини благочестивых разъяснений, хотя беспокойно доискивалась их, однако обрела в ее обществе утешительное спокойствие. Люси на удивление сильно привязалась к Адриане. Укрыться в час отдыха от вездесущего взгляда наставницы, от этих бесконечных восклицаний: «О-о, матушка!», «Взгляните, матушка, вот первый каштан!», «Как быстро вырос пони!» – было невыразимым облегчением.
Когда какой-нибудь упрек со стороны Мари-Эммануэль приводил Люси в трепет или ее охватывало беспокойство, она заставляла себя думать о старой женщине со стоическим выражением лица. Это было ее единственным утешением. Сама случайная мысль о том, что она может поговорить с Адрианой во время отдыха, поддерживала ее, укрепляла ее терпение. Старая Адриана невольно стала противоядием от Мари-Эммануэль. Люси чувствовала, что, не будь этого чудодейственного умиротворения, она наверняка увязла бы в трясине ненависти. Казалось, неприязнь Мари-Эммануэль растет, как и молчаливая антипатия между ними. Все же Люси обуздывала свой нрав, настраивая себя на страдание и покорность. Она будет продолжать свой путь. Она заставит себя идти дальше.
Наступил канун праздника Двенадцати святых мучеников. Поскольку наутро ожидалось также празднование годовщины служения Адрианы, Люси беседовала с ней дольше обычного. Старушка подарила ей еще одну картинку, и, когда прозвонил колокол, Люси, чуть улыбаясь и держа в руках подарок, направилась к выходу из сада. И тут она почувствовала на себе острый взгляд Мари-Эммануэль. Улыбка сразу слетела с лица Люси, и она торопливо спрятала картинку в карман. Не было сказано ни слова. И все же она поежилась и склонила голову, словно под внезапным порывом ветра. «Это ничего не значит, – говорила она себе, – ничего!» Тем не менее воспоминание о взгляде наставницы преследовало Люси весь день. Она физически ощущала холод этих пристальных глаз, и ее охватывала дрожь. Неприязнь к Мари-Эммануэль не переставала терзать Люси. Значит, все ее домыслы – это правда! Всем своим слабым существом она ненавидела и презирала наставницу. Но такого нельзя допускать! Она должна любить ее и подчиняться ей. Отныне ее жизнью должен руководить принцип: «подставь другую щеку». На вечернюю молитву в церковь Люси пришла в сильном волнении. Она должна смирить в себе этот мятежный дух. Она должна… должна подчиниться.
Не сводя глаз со сверкающей дарохранительницы, она молилась молча, с трепетным жаром. О-о, как же она молилась! Она молилась о том, чтобы милость Господня не иссякла, чтобы ей был ниспослан знак – некое знамение о благодати и покое.
Люси вышла из церкви с влажными, горящими от религиозного пыла глазами, чувствуя необычайный душевный подъем. Она обрела стойкость, которая поможет выдержать беспокойную ночь!
Покинув часовню последней из послушниц, Люси не сразу поднялась по лестнице, а прошла по коридору к небольшой боковой двери, которую она ежевечерне должна была запирать, – несложная обязанность, одна из многих, порученных новициаткам. Но не успела она этого сделать, как на ее пути встала фигура, выступившая из тени под лестницей. Это была Мари-Эммануэль.
– Минуту, если не возражаешь, – сдавленным голосом произнесла наставница.
Люси вздрогнула. Устав провозглашал всеобщее безмолвие после вечерних молитв – правило, нарушаемое редко и с большой осмотрительностью в крайнем случае. Она остановилась, охваченная дурным предчувствием, с удивлением глядя на наставницу, показавшуюся в полутемном коридоре. Сумрак, казалось, был заполнен звенящей тишиной.
– Я не успела сообщить тебе, – холодно и четко продолжила Мари-Эммануэль, – то, что тебе надлежит узнать до завтра. – Она умолкла, ее прямая, закутанная в монашеское одеяние фигура в полутьме выглядела почти нечеловеческой. Потом добавила ледяным тоном: – Это касается сестры Адрианы.
  
Люси почувствовала, как у нее сжимается сердце. Не этого ли знака она просила? Она похолодела, руки и ноги вдруг обмякли.
– Я заметила, – сказала наставница, неумолимая, как судья, – что вы подолгу бываете вместе в часы отдыха. Такая близость не благочестива. Сестра Адриана имеет привилегии для престарелых, но у тебя их нет. Понимаешь?
Понимает ли она? Бледность ее настороженного лица, маячившего в сумраке коридора, без слов отвечала на этот вопрос. Значит, все так, как она ожидала. Люси вдруг ясно осознала, что вновь подошла к краю, за которым ее ждут унижение, несправедливость и упреки. Вновь и вновь – неужели это никогда не кончится? Ее щека неожиданно задергалась от тика, но Люси не шевельнулась и ничего не ответила.
– Чтобы стать хорошей монахиней, – вещал неумолимый голос, – необходимо отказаться от всего.
В этом голосе не было раздражения, лишь холодная властность. Но Люси по-прежнему молчала.
– Ты это понимаешь? – неспешно, размеренно опять произнесла наставница.
Она умолкла, ожидая ответа.
Люси вздрогнула. Момент был подходящий – не тот знак, о котором она молилась, но что-то другое, лучшее! Перед Люси стояла та, что унижала ее. Они были одни. Вот она, долгожданная возможность! Люси неистово ухватилась за нее, и тяжесть, прежде давившая на сердце, вдруг отпустила. Тонкие ноздри Люси затрепетали, бледные губы сжались в тонкую линию, и с язвительным презрением она спросила:
– Дозволено мне будет говорить?
Наставница чуть наклонила голову.
– Вы понимаете, что сестра Адриана обратилась ко мне первой?
– Это не имеет значения.
– И если она снова ко мне обратится, что я должна делать?
Эти слова отдались эхом в мрачной тишине коридора.
– Как тебя наставляли. Не отвечай.
Они взглянули друг на друга, и пламя битвы вспыхнуло в глазах Люси. Она женщина с пылкой душой, а не какое-то раболепное, безвольное, создание, готовое унижаться и пресмыкаться во прахе, послушно виляя хвостом и тявкая: «Oh, pardon, ma bonne mère» [944], прося прощения за несуществующее прегрешение. Как огнем ее опалило внезапным острым отвращением. Она ровня этому дородному бесполезному существу. Да, больше чем ровня. Несмотря на свое измученное, обессиленное тело, она сильнее и лучше ее. Ей-богу, так и есть. Сильнее и лучше. Ей знакомы радости любви и родовые муки. Она вовсе не бледная девственница, которая дает выход подавляемым в заточении эмоциям в беспричинной злобе. Она – женщина, и она не боится. Люси вздернула голову, как рассерженная лошадь, ее худое, осунувшееся лицо преобразилось, и она дерзко посмотрела в лицо Мари-Эммануэль.
– Вы хоть понимаете, – громко, не сдерживаясь, воскликнула она, – что из-за вас моя жизнь в последние три месяца превратилась в мучение?
– Какое мучение? – Это непроизвольное восклицание сопровождалось быстрым взглядом исподтишка.
– Несказанное мучение! И все попусту! – Слова вырывались у Люси с яростным напором. – Вы насмехались надо мной, то и дело унижали меня!
Веки Мари-Эммануэль чуть затрепетали. Она заметно побледнела.
– Это так, – медленно проговорила она, – но только ради твоего блага – для твоей же пользы.
– Моей пользы?! – вскричала Люси.
Возмущенная, она энергично взмахнула рукой, и Мари-Эммануэль невольно отступила ближе к лестнице.
– Это неправильно! – не сдержавшись, выпалила наставница сдавленным голосом. – Ты ведешь себя неразумно.
Грудь Люси наполнилась безумной радостью. Замешательство врага вызвало в ней бурное ликование.
– Вот видите, какая я! – в пылу бросила она. – Я подчинилась, но всегда была сильнее вас.
В полумраке коридора было видно, что лицо Мари-Эммануэль покрылось мертвенной бледностью.
– Говорить так – значит идти против Бога! – напряженным голосом выкрикнула она. – Завтра ты должна получить искупление вины.