Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
Была произнесена молитва, потом все уселись за длинный узкий стол в ряд, спиной к стене. Все, кроме Люси. Она стояла со спокойным лицом, устремив глаза на Мари-Эммануэль и скрывая внутреннее смятение ценой неимоверного нервного напряжения. Она соберет всю свою волю и ни за что не покажет, насколько мучительно для нее это искупление.
И вот наставница сделала ей знак. Люси медленно вышла вперед, чтобы принести свои извинения – Мари-Эммануэль или Господу?
Чувство юмора ей изменило, или она рассмеялась бы. Да, она наверняка рассмеялась бы, увидев себя на коленях, целующую башмаки двадцати женщин. Ну и сцена: она встает на колени, кланяется почти в пол, поднимается, делает шаг вперед, снова опускается, тянется губами вниз, целует башмаки. Часто девочкой она играла в детскую игру, пела песенку: «На колени встань, землю поцелуй, землю поцелуй! На колени встань, землю поцелуй, моя прекрасная леди!»
Что ж, надо быть как малое дитя – так сказала однажды Жозефина. «Игрушка в руках Иисуса!» А почему бы и нет? Хотя смотря какие башмаки перед ней… Большие и маленькие, гладкие и растрескавшиеся, одни – с прюнелевым верхом и синими эластичными боковинами, другие – залатанные и зашитые руками сестры-сапожницы, третьи нелепо перекошены из-за шишки на косточке большого пальца, четвертые воняют потными ногами, но все – все целомудренно сдвинуты вместе, прикрыты черным подолом, готовы к прикосновению ее губ. Если бы сейчас ее увидел Фрэнк – он с любовью целовал эти губы, – или Питер, или даже Эдвард, который в этот момент может разгуливать по площадке для гольфа либо смаковать сладкое мясо, приговаривая: «Восхитительно!» – что они подумали бы про нее? Они могли бы посмеяться – это так смешно, когда женщина средних лет ползает на коленях по полу, засовывает голову под стол, стукается лбом, целует чьи-то башмаки! Может быть, Иисус тоже смеется над ее муками. Он умер ради нее, и поэтому она по приказу Мари-Эммануэль должна унижаться ради Него.
Наконец все было кончено. С трудом поднявшись на ноги, Люси прошла в центр трапезной и опустилась на колени спиной к столу. Потом раскинула руки в стороны – крестом, как от нее требовали, держа спину прямо и откинув голову. Теперь, в этом состоянии души и тела, она должна была предаться молитве. Но могла ли она молиться? Позади раздавался приглушенный шум начавшейся трапезы – там двигали тарелки, тихо звенели вилками, поскрипывало кресло Мари-Эммануэль, шуршала одежда сестры, прислуживающей за столом. И все это время Люси стояла на коленях с раскинутыми в стороны руками, дрожа при мысли об этом нелепом тиранстве, отравляющем и озлобляющем ее душу. А она должна была молиться!
Она ослабела, напряженность ее позы становилась невыносимой. Но она не сдастся. Она покажет этой Мари-Эммануэль, покажет им всем, как умеет выносить страдания! Разве не страдала она в миру? Вот почему пришла она в эту обитель. Но где же тот покой, которым, словно мягким покровом, она надеялась окутать свой израненный дух? Неужели этот вожделенный покой – в ее раскинутых крестом руках, в настороженных глазах Мари-Эммануэль, буравящих ей спину?
Руки и плечи начали наливаться свинцом, потом болезненное ощущение медленно захватило область груди. Боль становилась невыносимой, Люси хотелось опустить руки. Она чувствовала, как вместе с тяжелым биением сердца на нее накатывает изнеможение. Надо опустить эти онемевшие свинцовые руки! Но нет, она не покажет свою слабость. Не уступка чужой воле, а чрезмерная гордость заставляла ее сохранять неподвижность.
Обед был окончен. Послышался тихий скрип скамьи у Люси за спиной, послушницы встали, прочли послеобеденную молитву, затем медленно двинулись к двери.
– Довольно.
Рядом с Люси стояла наставница, хладнокровно показывая знаками, что та может подняться и сесть за стол. Какую-то секунду она оставалась в том же положении, потом руки ее упали и в полной тишине она встала на ноги. Когда Мари-Эммануэль выплыла из трапезной, Люси подошла к своему месту и села. Она ощущала невероятное облегчение, но ей было нехорошо, онемевшие пальцы неловко управлялись с ножом и вилкой. Прислужница, маленькая горбатая женщина с морщинистым желтовато-коричневым лицом, принесла обед, бросив на Люси быстрый сочувствующий взгляд. Ее затопило безмерное желание поговорить с этой простой крестьянкой, в которой она разглядела искру человечности. Услышать хоть слово сочувствия… Но нет. Нельзя, устав требовал в этот час безмолвия.
И она ела в безысходном молчании, тем не менее радуясь отдыху в эти минуты уединения. В тот день на обед подали мясо: редкое лакомство для общины, но, увы, не для Люси. То была конина, подпаленная снаружи и сохранившая свою изначальную синюшность. Слегка дрожащими пальцами Люси нарезала мясо маленькими кусочками и, стараясь не смотреть на него, заставила себя поесть. Снова усилие, снова борьба – эта волочащаяся за ней, все удлиняющаяся цепь. За Люси никто не наблюдал, и она не скрывала своего раздражения: нахмурилась, сузила глаза. Ее маленькое лицо дышало презрением.
Покончив с обедом, она выглянула в окно и увидела, что идет дождь – теплый, освежающий ливень, достаточно сильный, чтобы прогнать послушниц из сада. Поднявшись, Люси нехотя направилась в общую комнату, где в сырую погоду проходил час отдыха.
И снова, оказавшись среди шума, она ощутила в себе эту внутреннюю борьбу.
Когда Люси вошла, никто не обратил на нее внимания, поскольку устав запрещал упоминать обряд искупления, но она знала, что нужно делать. Ей следует разговаривать, улыбаться и смеяться с окружающими, будто забыв об унижении, ясно давая понять, что она не питает злобы. У окна сгрудились, болтая и хихикая, несколько женщин – среди них были Тереза с Вильгельминой и Маргаритой. Подсев к ним, Люси почувствовала на себе бдительный взгляд наставницы, и отвернулась. Нынче она будет вести себя беспечно.
За окном барабанил сильный дождь, но некоторые послушницы бесстрашно продолжали работать в саду, подоткнув подол, выпятив зад и широко расставив ноги в сабо. На них не действовали ни дождь, ни устав.
Люси испугал голос, внезапно прозвучавший у самого уха:
– Это займет твои пальцы.
Приятный голос принадлежал сидящей рядом новициатке. У нее на коленях лежала картонная коробка, заполненная кусками шпагата. Каждая послушница чем-то занималась в часы отдыха, когда шел дождь: переделывала использованные конверты для повторного применения, приводила в порядок лоскуты ткани из рабочей комнаты, связывала узлами веревки, из которых делались плети для бичевания, – словом, выполняла разные работы, рекомендованные уставом. И Люси, слабо улыбнувшись в ответ на улыбку соседки, взяла шпагат из коробки и принялась разглаживать его тонкие концы. Тщательно распутывала петли, развязывала узелки, распрямляла, а затем сворачивала бечевку в аккуратные маленькие мотки – таково было ее нынешнее занятие.
Вокруг разговаривали, реплики носились взад-вперед, как воланы при игре в бадминтон.
– Нужно сочинить поздравительные стихи.
– Ну да, юбилей матушки.
– Ты ведь сочинишь стихи, Тереза?
– Ну конечно… для матушки… понятно.
Пауза. Это злобные домыслы Люси или подобострастные слова вправду предназначены для ушей Мари-Эммануэль с единственной целью – доставить ей удовольствие?
– О-о, взгляните, матушка, какой милый цвет! – оживленно промолвила одна женщина, игривым кошачьим жестом вытаскивая из коробки лоскут атласа.
Мари-Эммануэль с важным видом кивнула, но без особого восторга.
Вдруг Маргарита с радостным удивлением указала на пол:
– Ах, матушка, сестра Габриэлла опять потеряла подвязку!
В общине в качестве подвязок использовалась кромка от твида.
Все засмеялись, а Габриэлла покраснела и со смехом подняла маленькую подвязку.
– Ясно, что она не твоя, – сказала Тереза сидевшей рядом Вильгельмине.
Из мощной груди фламандки вырвался звучный смех. Последовала короткая пауза, а затем Вильгельмина снова взялась за работу. Она педантично разрезала газеты на квадраты, для повторного и конечного использования в уборной. Фламандка делала это с точностью, продиктованной любовью к Богу, но в ее ближайшем окружении это занятие постоянно давало повод для открытого и простодушного веселья. И вот Тереза, возвращаясь к этой теме, проказливо объявила подругам: