Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Последовала пауза, неловкая пауза. Мари-Эммануэль медленно открыла свои белесые и вместе с тем пронзительные глаза.
– Больше тебе нечего сказать?
– Нет, матушка, – мучительно покраснев, ответила Ассунта. – Не могу вспомнить.
– Пожалуйста, постарайся вспомнить, – последовала холодная реплика.
– Мне… мне никак не вспомнить, матушка, – промямлила женщина.
Краска моментально схлынула с ее лица, но оно не стало смуглым, каким было от природы, а покрылось мертвенной бледностью. Мари-Эммануэль спокойно возвела очи к потолку, отчего тишина вдруг стала гнетущей.
– Вчера я осматривала твой шкафчик, – безучастно проронила она, – и обнаружила два носовых платка, лежащих под полотенцем. Как тебе хорошо известно, это против правила. Тебе объясняли, что большие предметы должны лежать снизу. Носовые платки должны быть сверху полотенца, а не наоборот. – Она умолкла, потом язвительно прибавила: – За это ты три раза прочитаешь «Аве Мария» – les bras en croix [938] – в трапезной во время обеда.
Люси невольно почувствовала, как у нее в душе что-то защемило – таким пустячным был проступок, таким жалким было смирение преступницы. Люси давно обратила внимание на сестру Ассунту – невысокую и неприметную женщину, набожную и учтивую, болезненно реагирующую на любое неодобрительное слово. Наказывать столь слабое создание наверняка несправедливо, это проявление мелочного злобного тиранства. Вновь на Люси горячей волной нахлынуло чувство, которого она так страшилась. Придавать значение тому, где лежат носовые платки, серьезно рассуждать о месте полотенца – ну разве это не абсурдно? Неужели она, Люси, допускает, что такое возможно? Она поджала губы и нервно стиснула пальцы. Ее душа горела и трепетала от стыда. Да, она испытывала тот же унизительный стыд во время предыдущих «покаяний». Почему, почему… так получается? Вздрогнув, она взяла себя в руки. Она не должна так думать, ей следует обуздать свой чересчур пылкий нрав. Это грех – и тяжкий грех – осуждать власть, поставленную над ней волей Господа. Она опустила глаза. Ее очередь медленно приближалась.
Эта женщина небрежно отнеслась к церковной службе. Три «Аве Мария».
Следующая разговаривала с принявшей постриг монахиней. Только две «Аве Мария» – наверняка любимица.
Была одна, нарушившая тишину. Три «Отче наш» и нотация.
Другая призналась, что оставила еду на тарелке. Да, три «Глории» на коленях за чешуйки, оставленные на хребте селедки.
А вот эта новициатка была чересчур сдержанной во время отдыха. Эта ошибка относилась и к Люси – ей было никак не выдавить из себя звонкий смех и щебетание, свидетельство чистого сердца.
Но ах! Ей не следует так думать – это несправедливо, неправильно и противоречит святому уставу! Она взглянула на следующую послушницу, преклонившую колени. Эта была Маргарита, которая пролила воду на пол в коридоре. Здесь нотация была долгой. В минувшем году на покрытие пола лаком было потрачено двадцать франков. А вода портит лак.
Экзекуция шла своим чередом. Каждой женщине было в чем покаяться – ужасным грехом против смирения были бы клятвенные заверения в собственной невинности: какая самонадеянность! Кроме того, устав предписывал доносить на ближнего, так что разумнее было донести на самого себя. Все же, если признать эти промахи, перемножить их и усилить, они весили бы как перышко на чаше весов. Все это бессмысленно и непостижимо – какая-то детская игра в фанты! Как! Она снова думает об этом? Люси в смятении нахмурила лоб, стала кусать губы, а потом про себя произнесла молитву. Неудивительно, что она боится «покаяния» – ведь оно склоняет ее к подобным дурным мыслям. Она должна – обязана перебороть это грешное упрямство своего духа и покорно подчиниться Божьей воле.
Скоро наступит ее очередь. Рядом с ней беспокойно задвигалась Вильгельмина, полное лицо которой выражало тревогу. Приоткрыв рот и зачарованно уставившись на Мари-Эммануэль, она, казалось, была во власти мрачного предчувствия, как миролюбивая корова, которой угрожает ужасное бедствие. Упав на колени, она с трудом проговорила:
  
– В праведном смирении каюсь во всех ошибках, которые совершила против устава, в особенности… в особенности… – Запнувшись, она сильно смутилась, потом ее полная грудь заколыхалась, она сглотнула и с запинкой произнесла: – Я ничего не могла с этим поделать… сегодня утром я разбила свой кувшин.
Воцарилась неловкая тишина.
– Почему ты мне не сказала? – спросила Мари-Эммануэль.
Широко открыв рот и с глупым видом ворочая головой, Вильгельмина смущенно заморгала.
– Ты ведь знаешь, что все разбитые предметы нужно относить вниз и складывать на приставном столике в трапезной, – более резким тоном сказала наставница.
Но Вильгельмине было уже невмоготу – пуская слюни, она истерически зарыдала, после каждого громкого всхлипывания шумно втягивая воздух.
Несколько мгновений Мари-Эммануэль бесстрастно разглядывала ее, потом холодно произнесла:
– Встань. Возьми свой стул и сядь в углу комнаты спиной ко мне, чтобы я тебя не видела.
Всхлипывая, Вильгельмина поднялась на ноги, перетащила свой стул в угол и, словно наказанное дитя, села, как ей было велено. Еще долго воздух сотрясался от ее стенаний, напоминающих рев животного, и Мари-Эммануэль выжидала, пока они не стихли.
Теперь настала очередь Люси. Она опустилась на колени. Что она скажет перед этим собранием? В голову пришла мысль – да, она тоже не веселится во время перерыва на отдых. Излив в потоке слов свою вину, она ждала искупления. Но искупления не получила.
– Тебе больше нечего сказать?
Она вздрогнула, как от внезапной боли, и, подняв глаза, увидела, что Мари-Эммануэль критически наблюдает за ней. Неужели вопрос задан ей, Люси? Она ничего не ответила.
– Не твоя ли обязанность на этой неделе чистить раковины для умывания?
Насупив брови, Люси медленно ответила:
– Да, матушка.
Это действительно была ее обязанность, и Люси тщательно выполняла ее – раковины были безупречно чистыми.
Но наставница продолжала:
– Сегодня я обнаружила два обмылка, оставшихся от большого куска и лежащих в мыльнице. Это не отвечает уставу. В инструкции говорится, что в подобных обстоятельствах большой кусок мыла следует убрать, а обмылки поместить на кусок муслина и использовать. Ты этого не сделала.
Люси подняла голову. Скрывается ли в этих блеклых глазах неприязнь? Невозможно. Она сердито отбросила эту мысль и заставила себя сказать:
– Да, матушка.
– Ты ведь понимаешь, что еженедельные обязанности должны выполняться безупречно?
Ужасающая мысль – обмылок по сравнению с вечным спасением души. Однако Люси совладала с собой.
– Да, матушка.
Опустив голову, она получила отпущение грехов и резкий нагоняй. Несколько раз прочитав «Отче наш», Люси поднялась с колен. Она была последней. Церемония «покаяния» завершилась. Люси вздохнула с облегчением. Все окончилось – до следующей недели.
  
Глава 8
 
Цветущие персиковые деревья монастырского сада роняли лепестки на траву, устилая ее белой пеной. Раскрылись длинные листья жимолости, и зеленые беседки, увитые глицинией, были словно в лиловых брызгах. Темно-пунцовый бук за церковью стоял в сияющем великолепии, обласканный светом и ароматами поздней весны.
Однако сладкая истома этой поры была далека от Люси – далека, как сон. Не ощущала она и дуновения свежего ветра – сидя за шитьем в рабочей комнате для новициаток, она была поглощена своими мыслями. С приходом весны и лета она внешне изменилась – насколько, она не знала, ибо здесь, как и в помещениях для кандидаток, не держали зеркал, а устав не разрешал разглядывать собственное тело. Фигура Люси тонула в монашеском одеянии, однако было очевидно, что она похудела, сильно похудела, плечи стали совсем костлявыми. Казалось, на ее лице, сжатом белым чепцом до узкого овала, остались одни глаза. Тонкие руки двигались немного нервно.