Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Люси взбежала по ступеням и, задыхаясь, отперла дверь и вошла в квартиру. Тут же остановилась, все еще тяжело дыша. Передняя была совершенно темной. Люси не могла ничего различить, но из темноты доносилось странное шуршание, от которого ей стало не по себе, – словно кто-то рвал бумагу.
– Где вы? – позвала она, чувствуя, как в висках стучит кровь.
Ответа не последовало, только из гостиной постоянно доносился звук неспешно раздираемой бумаги. Люси в панике вбежала в комнату. Увидев мисс Хокинг, она резко остановилась. Пинки стояла у стола. В сумеречном свете ее крупная фигура казалась еще больше. Она наклонилась, опустив массивные плечи и голову, с мстительной злобой непрестанно двигая руками и разрывая на клочки газеты, которые Люси оставила на столе.
– Пинки! – задыхаясь, пробормотала Люси. – Что вы делаете?
Женщина взглянула на нее.
– Где вы были? – рассерженно спросила она.
Голос не был спокойным, как прежде. Он звучал резко, с угрюмой враждебностью.
– Я всего лишь отлучилась на минутку, – учащенно дыша, сказала Люси.
– Вы это уже говорили! – взорвалась мисс Хокинг, искривив губы в злобной усмешке. – Но я знаю, где вы были. Орудовали… за моей спиной, как обычно. – Она тяжело молчала некоторое время и внезапно, взмахнув обрывками газеты, громко выкрикнула: – Это ваше?
– Да, – выдохнула Люси, – это моя газета… но не надо так. Вы меня пугаете. Дайте… дайте я зажгу газ.
Она вдруг застыла от ужаса, прикованная к месту диким взглядом Пинки. Тучей вырисовываясь в сгущающейся тьме, эта огромная бесформенная тень заключала в себе неописуемую угрозу.
– Я ничего не сделала… правда, не сделала, Пинки, – пробормотала Люси с запинкой.
– Сделала! – осуждающе завопила мисс Хокинг. Она была в исступлении. – Вот доказательство! Я увидела в вашей газете заметку о нем. Увидела ее, когда вас не было. И прочитала, говорю вам – сама прочитала!
Да, ей попалось на глаза это фатальное объявление, и ее выводы были безумными. Исходя из своей дикой логики, она свалила вину за случившееся на Люси.
– Вы против меня! – кричала Пинки оглушительным злобным голосом. – Все это сделали вы! Всё! Вы ненавидите меня, а я ненавижу вас!
Продолжая сверлить Люси тяжелым мрачным взглядом, сумасшедшая начала медленно наступать на нее, двигаясь вдоль края стола.
– Не надо, Пинки! Не смотрите на меня так! – отшатнувшись к стене, выкрикнула Люси.
– Буду! Буду! – гремела мисс Хокинг.
Наконец она нашла выход своей сдерживаемой страсти, отыскала объект приложения этой безмерной энергии. Пинки принялась в исступлении срывать с себя одежду, отбрасывая ее назад дикими взмахами рук. Ее лицо смутно белело в темноте, осененное спутанными волосами, искаженное безумной яростью. Люси пришла в неописуемый ужас.
– Ради бога, Пинки! – задыхаясь, умоляла она. – Я ни в чем не виновата! Не делайте этого!
Но сумасшедшая будто не слышала ее слов. Она сорвала с себя остатки одежды, и ее большое белое тело, устрашающее, как призрак, стало надвигаться на Люси.
Пинки приблизилась к ней в этой непотребной наготе и в неистовом порыве сдавила свои твердые груди.
– Это ты виновата! – взвизгнула она. – Ты разрушила мою жизнь!
– Оставьте меня в покое, – протестовала Люси, пытаясь боком проскользнуть к двери.
– Ты попалась! – бешено прокричала Пинки. – Вот ты и попалась!
И бросилась вперед.
Люси пронзительно закричала, когда две мощные руки, протянувшиеся из темноты, схватили ее за горло. Твердые как сталь большие пальцы впились в ее мягкую шею, сомкнулись, будто тиски. Люси сопротивлялась, отчаянно боролась, пытаясь освободиться. Она снова закричала – или попыталась закричать. Получилось или нет, она не знала. Две эти руки душили ее. Она в отчаянии набросилась на голое тело, которое навалилось на нее, с радостью воспринимая ее усилия освободиться. Люси лягалась, крутила головой и вонзала свои острые зубы в эти дьявольски сильные руки, сжимавшие ее горло. Но они не ослабляли хватку. Это мягкое теплое тело пылко прижималось к ней. Она снова попыталась закричать, но издала какой-то слабый звук. Она была в агонии – ее тело скорчилось, потом начало постепенно обмякать. Голова поникла, затем медленно откинулась. Начали лопаться сосуды в глазах, темнота пропала, уступив место красной плавающей дымке, сквозь которую просвечивали ускользающие огоньки. В ужасе она подумала о Питере. Она умирает – что он станет без нее делать? Ее посиневшие губы раскрылись, она попыталась что-то прошептать. Потом вдруг в уши ей ворвался какой-то рев и как будто град ударов. Она безвольно упала назад, и ее поглотила кромешная тьма.
  
Что происходило в этой тьме, она не знала, но смутно сквозь черноту различала мелькание огней, крики, мечущиеся силуэты. Потом наступила тишина.
Люси очнулась на диване. В ноздри бил резкий запах нашатырного спирта. Квартира казалась ярко освещенной, слышались чьи-то шаги. Здесь был Хадсон, который склонялся над ней, и, как ни странно, мужчина в форме – полицейский. Из соседней комнаты – а может быть, откуда-то издалека – доносился высокий непрекращающийся пронзительный крик, словно выло обезумевшее раненое животное. Это был голос Пинки.
– Так-то лучше, – услышала Люси слова Хадсона. – Не говорил я вам разве, чтобы вы не спешили домой?
Почему этот полицейский с тревогой смотрит на нее? Что он здесь делает? Она силилась улыбнуться ему, кивнуть головой, но внезапная острая боль опалила ей горло. И она снова потеряла сознание.
  
Глава 12
 
Только через четыре дня она с трудом встала с постели. Хадсон говорил о неделе, но у нее было собственное мнение о порядке вещей. Итак, во второй половине четвертого дня, отпустив миссис Диккенс, Люси присела на кровати и сделала решительную попытку подняться. Но едва ее ступни коснулись пола, она вздрогнула от резкой боли, с трудом подавив крик. При малейшем движении от шеи по всему позвоночнику разливалась мучительная боль. Ей пришлось ступать очень осторожно, держа голову совершенно неподвижно, и даже сохранять на лице бесстрастное выражение, чтобы избежать приступов этой внезапной боли. Но она не сдавалась.
Опираясь на мебель, Люси прошлась по комнате и взглянула на свое отражение в зеркале. Она была бледна, а на белой коже шеи, как крылья огромной бабочки, вспухли два больших пурпурных рубца. Несколько мгновений она с любопытством разглядывала их, потом с дрожью отвернулась. С той же осторожностью она надела халат и медленно заковыляла в коридор. Она чувствовала ужасную слабость, но ее снедало желание действовать. Ей надоело лежать в постели.
Интуитивно – на этот раз давало о себе знать воспоминание о боли! – она избегала гостиной и, войдя в кухню, тихонько уселась у окна. Перед ней, как прежде, расстилалась сияющая панорама неба и моря, которой она часто любовалась из собственного дома. На протяжении трех дней после первых часов полубессознательного состояния Люси упорно смотрела на стену напротив, и обои неизменно зеленого цвета пятном расплывались перед ее глазами, поэтому теперь, когда она была так слаба, прелестный знакомый вид навеял на нее острую грусть. Повсюду царила тишина; во всей квартире не было слышно ни звука. Мисс Хокинг здесь больше не жила. Ее отправили в сумасшедший дом. Как странно было об этом думать – ее увезли в закрытом кебе в Блэндфордскую психиатрическую клинику, что находилась в предместье Глазго. Люси часто видела из поезда это благородное здание из серого камня, украшенное башенками наподобие замка, – оно возвышалось на холме посреди красивого парка. Все же кто мог подумать, что Пинки… Оглядываясь назад, Люси бесстрастно рассматривала всю эту катастрофу, как посетительница музея, отстраненно изучающая детали картины. Все произошло так быстро… Сначала Люси сквозь полузабытье смутно слышала жуткие вопли мисс Хокинг, когда ту схватили; потом очнулась; позднее ее донимал расспросами Хадсон, который в итоге вызвал телеграммой брата мисс Хокинг. Это был высокий темноволосый нескладный мужчина с встревоженным лицом и проницательными глазами. Его шею охватывал высокий белый воротничок. Почему-то в сознание Люси, чрезмерно возбужденное в тот момент, врезался этот жесткий воротничок без уголков, как у священника. Но хотя без этого воротничка трудно было представить брата Пинки, тот не принадлежал к служителям церкви. Он был барристером, многообещающим адвокатом, как объяснил ей Хадсон, и ревниво оберегал свою репутацию.