Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Она перевернула газету, пытаясь отыскать хоть какую-то интересную для себя новость. И тут — как-то вдруг, сразу — взгляд выхватил абзац текста. Это был небольшой абзац, хотя он и занимал должное место в начале колонки местных сплетен, которая существовала с незапамятных времен под рубрикой «Заметки между прочим», но все же, казалось, соскочил с газетной полосы, чтобы нанести ей злобный, страшно жестокий удар. Текст содержал намек на то, что Дэвиду Мюррею и Изабель Уолди предстоит сочетаться браком в приходской церкви в первый день сентября.
Грейси вперилась взглядом в текст, все тело ее вдруг онемело, словно она забыла, как надо дышать. Ее взгляд быстро взлетал на пустынную дорогу, потом так же быстро падал.
Она принялась, сама не понимая, что делает, складывать газету в небольшой плотный квадрат. Когда бумага перестала складываться, Грейси как-то по-глупому скомкала ее в ладонях. Еще миг — и в сознание занозой вонзилась мысль. Грейси поспешно встала, охваченная стыдом оттого, что ее могут застать тут в ожидании, в терпеливом ожидании мужчины, которому появиться не суждено никогда. И она, низко склонив голову, пустилась прочь, обратно туда, откуда пришла.
Когда она вошла в город, то чем ближе подходила к перекрестку, тем больше попадалось ей на улицах людей, и многие из них оборачивались ей вслед. Но Грейси не замечала их взглядов. Ее разум кружился вихрем, вихрем мглы сомнения и боли. Да-да, ошибка. В газете напечатали про какой-то глупый слушок, вот и все. Это неправда. Дэви попросту не смог бы сделать ничего подобного: он — ее, он всегда был ее. Она подняла голову, дыхание участилось. Невольно Грейси ускорила шаг. Четыре минуты спустя она пересекла Черч-Уайнд и вбежала через боковой вход в контору Мюррея.
— Дэви! — выкрикнула она. — Мне пришлось прийти и найти тебя.
При виде ее Дэвид, сидевший, положив локти на стол, перед фотографией в красивой серебряной рамке, смешался. Он переменился в лице, его взгляд метнулся на газету, которую Грейси все еще сжимала в руке. С минуту оба молчали, потом Мюррей, сердясь на собственную слабость, сделал попытку взять себя в руки:
— Грейси, тебе не следовало приходить сюда. Я занят.
Под мягким муслином блузки у нее слегка дрогнула грудь, словно рвущаяся на свободу птица.
— Я все ждала и ждала тебя у Дамбрека.
— Ну, знаешь! — Он старательно прятал глаза. И, помолчав, сказал: — Ты же знаешь, как бывает. Незачем шум поднимать.
— Дэви! — Она протянула к нему руку, словно пыталась схватить то, что он спрятал в себе. — Почему ты так говоришь со мной? И почему не рассказал мне… как следует?
— Тебе известно все. Чего рассказывать? — Говорил он жестко, угрюмо, по-прежнему глядя в пол. — Задолго до того, как ты вернулась, я был обручен с Изабель Уолди. И теперь я намерен жениться на ней.
— А как же быть с тобой и мной, Дэви? Мы всегда принадлежали друг другу, по-настоящему и воистину, с самого начала, невзирая на все случившиеся ошибки и глупости. Изабель тебе не жена. Разве ты не помнишь, что говорил в Данбеге?
— То было летнее безумие, — перебил он ее, защищаясь. — Кроме того, ты знаешь, в каком я положении. Нельзя мне на рожон лезть.
— Я для тебя, значит, ничто, так, Дэви? — понизив голос, спросила она. — Ты же знаешь, что я люблю тебя.
Дэвид наконец-то поднял голову и посмотрел на Грейси. Она была так прекрасна в его унылой, замшелой конторе, да, горе сделало ее даже еще прекраснее, и от этого он еще больше злился, еще больнее воспринимал уколы совести.
— В том-то и дело, Грейси. Слишком уж легко ты влюбляешься в мужчин.
Она отпрянула, как будто он ударил ее по лицу. Взгляд, устремленный на него, выражал всю боль, какую вызвали в ней его слова. Лицо Грейси потемнело, и, сама того не желая, она возвысила голос:
— Понимаю, что ты имеешь в виду. Очень красивое, по-мужски благородное высказывание. И это после того, как я слово дала, что люблю тебя.
— Я тебе не верю, — упорно стоял он на своем. — И никто в Ливенфорде не поверит. Нет и нет! Тут у тебя с репутацией не все ладно. А, черт! С чего это я должен препираться с тобой? Мне о своем положении надо думать. Не могу позволить себе связываться ни с чем, что выходит за рамки правил. Мы больше никогда не должны видеться. Между нами все кончено.
  
— Понимаю… Ты же теперь фигура видная, Дэви. Того и гляди когда-нибудь провостом станешь. Тебе не пристало якшаться с такими, как я.
Голос ее, дрожавший от яростного презрения, эхом отдавался в конторе.
— Бога ради, не говори так громко. — Он нервно бросил взгляд на внутреннюю дверь. — У меня в приемной люди ждут… миссис Стотт и жена пастора.
— Мне-то что? Пусть все слышат, какой ты жалкий, дешевый, мелкий трусишка. Если я совершила ошибку, так она, по крайности, щедрая. Я не продавала себя за партнерство в деловой конторе.
— Грейси… тебя вся улица услышит.
— Сколько ты получишь в приданое, Дэви? Не промахнись, бери облигации с золотым обрезом…
Жгучие, горькие слезы брызнули из ее глаз. Грейси судорожно зарыдала и, думая только о том, как бы убежать, бешено рванула через приемную, не обращая внимания на сидевших в ней женщин.
Когда она ушла, Мюррей застыл, недвижимый и бледный, вперив невидящий взгляд в пустоту перед собой. Вдруг он с маху схватил со своего стола пресс-папье, словно собирался трахнуть им об стену. Но сдержался. Оправившись, он поднялся пригласить двух ожидавших его клиенток.
Примерно неделю спустя, часа в четыре серого субботнего дня, Кейт Ниммо сидела дома одна. Грейси куда-то ушла, а Дэниел опять отправился в одну из своих поездок, которые все больше и больше разочаровывали его и раздражали Кейт. На ее лице появилась легкая непроизвольная хмурость, которая усиливалась от этих мыслей. Не была она довольна и тем, как шли дела в ее прежде хорошо налаженном хозяйстве. Того меньше радовали слухи, долетавшие до нее из города.
В это время зазвонил звонок парадной двери. С некоторым удивлением — не было у нее привычки к визитерам — Кейт поднялась, чтобы открыть. А там на пороге ее дома высилась угловатая фигура миссис Моват, жены пастора.
— Я мимо шла, — обронила Сьюзен Моват, — и надумала зайти.
— Как это мило с вашей стороны, — ответила Кейт. — Будьте любезны, проходите.
Голос Кейт звучал вежливо, зато нервы ее разом как узлом стянуло, и, проводя гостью в гостиную, Кейт чувствовала, как жаркая краска расползается по ее щекам. Жена пастора была всем, чем могла бы быть она, Кейт Ниммо: хозяйкой дома священника при церкви, вершительницей судеб в швейном кружке и за ежемесячным Столом чаепития, особой высокой общественной значимости в городе. Невзрачная грудь Кейт не копила в себе больших запасов зависти. Зато эта самая женщина, ее гостья, своим острым язычком и покровительственной манерой частенько причиняла Кейт боль и тем вызвала у нее глубокую антипатию.
— Надеюсь, вы здоровы, — с показной бодростью произнесла Кейт, когда Сьюзен села. — И ваш муж тоже.
— Пастор, — ответила миссис Моват, отвергая всякую фамильярность, — здоров.
Молчание. По всем правилам ливенфордского этикета теперь гостья должна была спросить о муже хозяйки дома, но Сьюзен Моват этого не сделала, и это упущение задело Кейт за живое. Скрывая раздражение под все той же показной бодростью, она заговорила:
— Ну разве не дивная стоит погода для этого времени года? Дэниел вчера заметил, что более превосходного июля он не помнит. Должна сказать, что его сладкий горошек чудо как хорош.
В ответ Сьюзен Моват лишь коротко хмыкнула. Она водрузила на свой длинный костистый нос пенсне в золотой оправе и оглядела комнату, будто высматривая следы бедности или запущенности.
— Он все еще проводит эти молитвенные бдения на свежем воздухе в Далреоче?
Красная краска еще жарче вошла в землистый цвет щек Кейт. Сделав немалое усилие, она сумела ответить здраво:
— Да, он по-прежнему ездит туда. Таков его способ возделывать виноградник. Труд скромный, может быть! Но тем не менее это труд Господень.