Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

— Мама говорила, что фоном мне следует избрать балкон.
— Это весьма модно, — кивнул Дэниел. — И возможно, с книгой.
— Да, — согласилась миссис Уолди. — Как бы за чтением.
И вновь Дэниел склонил голову и, спустив со стены пыльный рулон фона с мраморной балюстрадой, поместил объект съемки с открытой книгой в руках рядом с бамбуком на подставке для цветов. Взгляд его глаз, спрятанных за очками в стальной оправе, был серьезен, небольшая темная бородка задиралась под нелепым и в то же время трогательным углом, пока он добивался художественного совершенства.
— Мисс Изабель, возможно, вам лучше еще немного опустить левую кисть, — наконец посоветовал он, наблюдая за результатом со склоненной набок головой, потом исчез под черной тканью камеры и экспонировал серию фотопластин в переплете из красного дерева.
Процедура завершилась. Изабель водрузила шляпу на место, и Дэниел проводил дам к ожидавшему их такси. На прощание миссис Уолди добродушно заметила:
— Будем ждать вас на свадьбе в следующем году. Я позабочусь, чтобы вы получили приглашение.
Вернувшись в студию, Дэниел с признательностью оценил доброту ее слов, поскольку хорошо понимал, что он, по меркам общественного мнения Ливенфорда, считается неудачником. Нелепым неумехой-неудачником.
Правда была в том, что почти тридцать лет назад Дэниел стал проповедником Слова Божия, должным образом наделенным правом исцелять души, как предписывает Церковь Шотландии. Но, увы, кафедру он так и не нашел.
В самом начале его перспективы были радужными; молодой человек, получивший все эти награды в колледже, вызывал интерес. Ливенфорд, город с истинным, от природы, почтением к «книгоучению», предложил ему стажировку в приходской церкви и доверил прочесть пробную проповедь. Мысленно Дэниел составил, пылкую, хорошо обоснованную проповедь, неделями репетировал ее, шагая по окрестностям Ливенфорда с горящими от восторга глазами и шевелящимися губами. Поднимаясь на кафедру, он чувствовал: проповедь знает назубок. Провозгласив тему, он заговорил.
Первые несколько фраз он произнес вполне сносно, потом как-то вдруг сразу он осознал внимающую ему паству, эти ряды приподнятых лиц, эти взгляды, направленные на него. Дрожь неверия в себя пронзила его, тем более мучительная, более парализующая по своему воздействию, что он хорошо помнил это ужасное ощущение. Кровь бросилась ему в лицо, на лоб, на шею. Он растерялся, утратил логическую нить мыслей и начал заикаться. Стоило этому ужасающему уродству речи вцепиться в него, как все пропало. Он, разумеется, старался, выбиваясь из сил, продолжал говорить, уже бледный и дрожащий, с покрывшими лоб тяжелыми каплями пота, но лирический пыл его речи обратился во что-то жалкое. На душе щемило, и чем больше щемило, тем острее Дэниел ощущал и преувеличивал реакцию слушателей на свои промахи.
Пока он трудился и боролся за слова, Дэниел замечал беспокойство, рябью расходящееся по рядам осознание его бедствия, переглядывания, полускрытые усмешки. Он видел, как дети толкали друг друга локтями; слышал (или воображал, что слышит) почти не скрываемое хихиканье в тени на хорах, где сидели работники с ферм. И это совсем добило его.
Того первого провала Дэниел так и не изжил. Вновь и вновь он пытался, стараясь отыскать какую-нибудь церковь, доезжал до Гарви на севере и Линтона на востоке, но, увы, всякий раз безуспешно.
Дважды в небольших сельских приходах ему удавалось попадать в список наиболее вероятных претендентов, однако, когда доходило до голосования, он ни разу не был избран. Постепенно смирившись с мантией «неудавшегося проповедника», принужденный найти какие-то средства существования (на взлете своих первоначальных надежд Дэниел женился), он обратился к наработанному умению обращаться с фотокамерой и со временем стал признанным официальным фотографом городка.
Часы на колокольне пробили пять, и Дэниел закрыл студию до завтра. Затем, по своему обыкновению, прежде чем отправиться домой — на северную окраину города, — он перешел улицу, чтобы переброситься парой слов с соседом, аптекарем Хэем.
  
Лавка фармацевта, темная и узкая, пропахла алоэ, вонючей ферулой и лакричным корнем. Одну стену занимали полки, заставленные темно-зелеными бутылями, а за длинным прилавком, рядом с газовой горелкой, которая желтым языком торчала на мраморной плите, забрызганной красным сургучом, стоял сам аптекарь и с едкой меланхолией готовил какое-то снадобье.
Аптекарь Хэй был худым и мертвенно-бледным, его длинную лысую голову кое-где обрамляли рыжие волосы, по углам рта свисали такого же цвета усы. Носил он короткую, вязанную из шерсти альпаки кофту, позеленевшую от старости и лекарственных пятен, из-под нее круто, как у скелета, выпирали лопатки, а из рукавов торчали тощие кисти рук. Все в нем было пропитано унынием и желчью, словно был он самым разочарованным человеком во всей вселенной. Ничто не удивляло его. Ничто, ничто!
Он и не верил ни во что и ни в кого, за исключением стрихнина, касторки, основоположника либерализма Джона Стюарта Милля и политика-атеиста Чарльза Брэдлоу. В Ливенфорде Хэя провозгласили свободомыслящим. Никто не заботил его, даже собственные клиенты. Аптекарь швырял таблетки и порошки на прилавок так, будто те были крысиным ядом. «Хотите — берите, хотите — оставляйте, — казалось, брюзжал он. — Все одно вам так и так умирать».
Похоже было, что он действительно испытывает особого рода восторг от огрехов рода человеческого, — таково было его чувство юмора, — а между тем, как ни странно, он был самым близким другом Дэниела Ниммо, возможно, из-за притяжения противоположностей.
В аптеке, служившей негласным городским клубом, находились еще двое мужчин: Дэвид Мюррей и Фрэнк Хармон, агент компании «Хедив лайн», и, как показалось Дэниелу, стоило ему войти, как наступило внезапное молчание.
Недавно приехавший в город Хармон был сорокалетним холостяком, высоким, с прекрасной фигурой, облаченной в отлично скроенный костюм, с густыми вьющимися волосами, крепкими белыми зубами и духом неугомонной жизненной силы, скрываемой под беззаботным выражением цветущего лица.
Он слегка кивнул Дэниелу и потянулся к стоявшему перед ним на стойке стаканчику с чем-то «на согрев души». Мюррей же, напротив, был заметно подавлен и всячески избегал встречаться взглядом с Дэниелом. Симпатичный молодой человек двадцати семи лет, бледный, темноволосый, с чертами, словно чисто вырезанными резцом скульптора, и неприглядно спадавшей на лоб челкой (волосы явно нуждались в стрижке), по обыкновению, пощипывал коротенькие усики. Сейчас в этом занятии проглядывала некая натянутая истовость.
— Всем добрый вечер, — тепло приветствовал их Дэниел. — Надеюсь, аптекарь, ты в добром здравии.
Хэй в ответ ни ухом не повел, ни глазом не моргнул, а продолжал растирать что-то пестиком, прервавшись только на то, чтобы откусить от лакричного корня, который достал из кармана своей блеклой кофты. Корень он обожал необыкновенно и жевал его постоянно, по-особому, словно рот промывал, двигая челюстями до того настойчиво, будто старался в собственной щеке дырку проткнуть. Так продолжалось несколько минут, но вот наконец Хэй, не поднимая головы, заговорил, выталкивая слова из уголка рта:
— Не слышал еще новость?
— Нет, — улыбнулся Дэниел. — В городе пожар?
— Скоро, может, и полыхнет! — Последовала пауза, после чего Хэй, подчеркивая каждое слово, объявил: — Племянница твоя… Грейси Линдсей… возвращается в Ливенфорд.
Дэниел замер. Сначала он, казалось, не понял, что имел в виду собеседник, но постепенно его лицо изменилось. Считав его эмоции, Хэй продолжил, едва двигая губами:
— Похоже на то, что ее муж умер… в этой глуши, в Майсуре. Грейси на прошлой неделе пустилась в плавание на «Императрице Индии».
И опять Дэниел ничего не сказал. Он не мог говорить, все эмоции разом нахлынули на него. Молча он повернулся к Хармону, от которого, как он догадался, и поступили эти сведения.
— Да, — пояснил агент с добродушной снисходительностью, — сегодня днем мы получили уведомление из нашего отделения в Калькутте. Нисбет Валланс, обследуя новую железную дорогу для компании, заразился болотной лихорадкой. Его жена была с ним. Вела себя очень отважно, полагаю, коль скоро его вынесли с гор на носилках. Прелестная женщина! Я познакомился с ней, когда в последний раз был на Востоке.