Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

— Ну, придется повышать уровень их образования, Дугал, — рассмеялся я, живо представив все замечания, которые мои дамы будут отпускать по поводу попки прекрасной купальщицы.
Войдя в дом, я написал Десмонду длинное восторженное письмо, где поблагодарил его за чудесный подарок и попросил все же выбрать время и черкнуть хотя бы пару слов о себе, ибо мы наслышаны о его успехах, но ничего не знаем о его личной жизни. Затем я сообщил ему последние новости, которые могли представлять для него интерес. Меня посетила мадам Донован, и я могу твердо сказать, что его дочурка в полном порядке. А вот каноник Дейли нездоров и даже получил отпуск по болезни. Мои сорванцы совершили очередной налет на клумбу с желтофиолью. Я начал новый роман, который Нэн сейчас срочно печатает на машинке. Жене моей после недавнего приступа, заставившего нас здорово поволноваться, сейчас гораздо лучше.
И в конце я снова настоятельно попросил его написать мне как можно скорее.
Запечатав письмо, я позвал Нэн, обожавшую длинные прогулки, пройтись со мной до деревни, чтобы отправить письмо.
— Нэнно, что скажешь о последнем шедевре? — спросил я.
— Очень красиво, — немного подумав, ответила она. — Но, честно говоря, хозяин, на мой вкус, даже чересчур красиво.
— А что, тебя больше устроил бы вид на приходскую церковь в Слифорде?
— Да, если его напишет Утрилло, — со смехом ответила она.
— Ну хватит о картинах! — взяв ее за руку, сказал я. — Я ужасно рад, что Десмонд наконец объявился. Хотя мне почему-то кажется, что он не слишком счастлив.
— Уверена, что несчастлив.
— Почему так?
— Когда он был священником, служителем Господа, то действительно был счастлив. А теперь он служитель американской киноиндустрии.
— Какая жалость, что Десмонд тогда встретил эту девицу и влюбился в нее! Хотя о мертвых нельзя говорить плохо.
— Какая жалость, что он оказался настолько слабым, чтобы увлечься ею. Любовь — это совсем другое, хозяин.
— Профессор, может быть, в таком случае вы соблаговолите растолковать мне природу сего нежного чувства?
— Непременно. Так вот, я люблю вас и осмелюсь надеяться, что вы любите меня. Но у нас обоих хватает силы духа, нравственности и понятия о приличиях, не говоря уже о любви к нашей дорогой мамочке, чтобы не запятнать себя. Десмонд же, как слабый человек, не прошел испытания на прочность. Теперь он изгой и обвиняет Всевышнего в том, в чем виноват исключительно сам. Он никогда не обретет мира в душе, пока не упадет ниц, чтобы молить о прощении.
— Именно так сказал мне итальянский падре на борту «Христофора Колумба», когда я говорил с ним о Десмонде.
Мы дошли до деревни, отправили письмо, и я спросил Нэн:
— Как насчет того, чтобы попить кофе в «Медном чайнике»? И полакомиться чудесными домашними пряниками?
— Замечательно! Принесем мамочке пряников. Она их обожает.
Обратно мы шли по Тропе каноника, молча держась за руки.
Надежда получить в скором времени ответ от Десмонда таяла с каждым днем. Из популярных еженедельников я узнал, что он занят, очень занят на съемках уже третьей картины, и перестал ждать. И действительно, более трех месяцев от Десмонда не было ни слуху ни духу, пока в один прекрасный день я не получил от него длинное и престранное послание.
Мой дорогой Алек!
Я так долго тебе не отвечал, поскольку просто-напросто не мог сообщить ничего хорошего. И действительно, мое душевное состояние оставляет желать лучшего. Я постоянно подавлен и чувствую себя несчастным, а мне не хочется обременять тебя своими невзгодами.
Знаешь, по-моему, бытующее сейчас романтическое представление о Голливуде — не более чем миф, взлелеянный для того, чтобы чарующая сила кинематографа заставляла людей толпиться у билетных касс. Могу со всей уверенностью заверить тебя, что на самом деле киносъемки — это тяжелая, изнурительная работа на износ, когда в слепящем белом свете тебе приходится из раза в раз повторять какое-то действие, или диалог, или эпизод, который в фильме займет всего минуту, а иногда и вовсе может быть вырезан. А если на тебя в данный момент не направлены слепящие огни юпитеров, то тогда ты сидишь в продуваемой всеми ветрами студии и уныло ждешь, когда тебя вызовут, или просматриваешь ежедневные газеты, чтобы узнать, что происходит в мире. Именно нечеловеческие условия толкают многих актеров, если, конечно, так можно назвать марионеток, которых дергает за ниточки режиссер с мегафоном, к безумным ночным эскападам, описание которых попадает потом на первые полосы газет, в очередной раз подкрепляя общепринятые представления о яркой и шикарной жизни в кино.
  
Все это мне пришлось испытать на себе, когда я начал сниматься в первом фильме. И я решил, что мне надо продержаться три года, чтобы сыграть в трех фильмах, на которые у меня подписан контракт, и заработать хорошие деньги, что позволит мне незаметно исчезнуть навсегда из этого фальшивого города с его мишурным блеском.
И сейчас я живу, стараясь держаться выбранной линии, а Фрэнк Халтон, один из моих немногих друзей в этой пустыне, дает мне хорошие советы и прекрасно ведет мои дела. Фрэнк постоянно уговаривает меня хоть чуть-чуть расслабиться, поиграть в гольф в Бель-Эйре или вступить в теннисный клуб в Палм-Спрингсе. Он даже посоветовал мне выбрать хорошую девушку из толпы смазливых старлеток — бедных пустоголовых кукол, — которые постоянно вьются вокруг меня в тщетной надежде привлечь мое внимание и тем самым проложить себе дорогу к деньгам и славе. Увы, со мной им абсолютно ничего не светит. Я хорошо запомнил тот горький, очень горький урок. Именно поэтому я решительно отказываюсь от всех приглашений на вечеринки.
Так как же тогда я провожу свободное время, когда меня отпускают большие боссы? Живу я в одном из коттеджей в Беверли-Хиллз и полностью освобожден от хозяйственных забот. В выходные дни я сажусь в свой скромный «ровер», еду в Малибу, оставляю там машину и иду пешком вдоль побережья, по широкой песчаной полосе, о которую неустанно бьются волны Тихого океана. Людей там совсем мало, ибо нет цивилизованных пляжей или пляжных домиков, и я обычно встречаю только двух любителей пеших прогулок: Чарли Чаплина, настолько ослепленного своей гениальностью, что он никого, кроме себя, не замечает, и еще высокого, атлетически сложенного человека, который гуляет с книгой в руках, а завидев меня, кивает и улыбается. Вот и все. Больше здесь абсолютно никого нет, и никто не может помешать мне бороться со своими невеселыми мыслями.
Как тебе прекрасно известно, поначалу я разуверился в религии из-за чувства горькой обиды, ибо мне казалось, что я был слишком жестоко и несправедливо наказан за грех, в котором, собственно, не был виновен. Но постепенно ярость моя улеглась, да и обида уже проходит, и, должен признаться тебе, у меня вдруг возникла сперва слабая, но затем все более острая потребность ощутить спокойствие и тишину той церкви в Беверли-Хиллз, причем не для молитвы, а из желания проверить, как это на меня подействует и поможет ли унять сосущую боль в груди.
Но самое интересное, Алек, было дальше, причем ты ведь знаешь, что я никогда не лгу и не лгал. Все три раза, когда я подходил к церкви и поднимался по ступеням с твердым намерением войти, у меня вдруг начинались дикие спазмы, потом я чувствовал смертельную слабость, неукротимую дрожь, и мне казалось, что меня вот-вот стошнит. Борясь с недомоганием, я открывал рот — и оттуда извергался словесный поток. Как тебе, наверное, известно, я не употребляю грязных слов. Но эти слова были поистине грязными, нечестивыми и непотребными. Корчась от чудовищных спазмов, я поворачивался и шел обратно. И только ступив на тротуар, я успокаивался и переставал браниться. Кровообращение в руках и ногах восстанавливалось, и уже через несколько секунд я снова становился самим собой.
Когда такое приключилось со мной в первый раз, я, естественно, насторожился; более того, я был настолько потрясен, что твердо решил впредь не повторять подобных экспериментов. И все же меня мучило любопытство по поводу природы такого внезапного приступа, хотя я и решил, что, скорее всего, это какая-то физиологическая реакция, возможно связанная с сердечной недостаточностью.