Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Лежащая навзничь, с поднятыми разведенными коленями и задравшимися полами тонкого халата, она посмотрела на меня с таким вызовом и страхом, с такой молчаливой мольбой, что во мне словно что-то взорвалось. Похоже, все произошло инстинктивно и мгновенно – мы оба оказались в постели под одеялом, ее руки сомкнулись на мне, и по моей щеке потекли ее неудержимые слезы.
– Ты сказала, что никогда не плачешь, Кэти, – прошептал я.
– Это мой единственный шанс.
Никто никогда не получит подробного рассказа о том, что было дальше. Почему я должен потворствовать извращенным умам, вроде моего собственного, и принижать словами то, что в те моменты было самым дорогим, а впоследствии оказалось самым сокровенным опытом моей далеко не безупречной жизни? Тем более что это могло бы породить у читателя ложную и нездоровую надежду на счастливый исход в виде сентиментального воссоединения. Однако можно утверждать, что и после она продолжала обнимать меня, а я ее. У нее не было желания освободиться, повернуться и закурить сигарету, пока страсть опять не повлечет за собой. И у меня не было. Утешенные и замиренные, объединенные нашим слиянием, мы все еще благодарно принадлежали друг другу. Неприятности, вражда – все исчезло, в ней было столько неожиданной для меня нежности, никаких прежних реакций, она полностью уступила мне. Ну а если немножко цинично, то тут вполне к месту насмешливая фраза Лотты: все было от сердца к сердцу и розы у двери.
Наконец она вздохнула, по-прежнему не выпуская меня.
– Почему мы не добивались своего, Лори? Все это было так страшно и бездарно. – Я не мог остановить ее, и она продолжала: – Дэвиган знал, что Даниэль не его ребенок. И не мог не напоминать мне об этом. Бедняга, думаю, ему было тяжело. Он понимал, почему я вышла за него. О, если бы только ты ответил на мое письмо!
– Какое письмо?
– Которое я послала на твой корабль.
– Я не получал никакого письма, – медленно сказал я, и Бог был тому свидетель.
– Как я могу тебе верить, Лори? Ты такой страшный врун, дорогой. Но я люблю тебя, любила и, да помогут Небеса, всегда буду любить. Знаешь что, дорогой?
– Что? – спросил я.
– Все из-за того дня, когда мы были в лесу, еще детьми. Я так часто думала об этом. А ты? Разве не так? Эта помеха… в самый важный момент… это настроило нас друг против друга, вызвало взаимную вражду.
– Узнаю маленькую Краффи-Эбинг! [834]
– Это ведь правда. Давай больше не будем ссориться, Лоуренс. Ты можешь быть таким чудесным, когда постараешься.
– Мне еще раз постараться?
– Не смейся, Лори. Это не просто секс. Я всем сердцем люблю тебя.
И так это и было, включая все остальное… а потом, прижимаясь ко мне, она сонно прошептала:
– Не заставляй меня вставать, любовь моя. Это было хуже всего. Как шлюха, ползти в холодный туалет.
Как же с ней, не размыкающей рук, было тепло, нежно и спокойно! Когда она стала дышать глубоко и ровно, я почувствовал, что погружаюсь в светлый и блаженный сон.
  
Глава семнадцатая
 
Спустя примерно сто лет я проснулся как от толчка. Да, прошло по крайней мере лет сто – таким старым я себя ощущал. Я лежал на левом боку, и на моей груди покоилась нежная рука. Не без труда я высвободил запястье из-под одеял и посмотрел на часы. Десять минут десятого. Невероятно. Но так оно и было, и яркий дневной свет наполнял комнату. Яркий дневной свет и холодный воздух. Не это ли разбудило меня? Я с усилием повернулся, и там, в проеме открытой двери, с непередаваемым ужасом на лице, стояла Хозяйка.
Нет, это было не ночное видение, а неприглядная реальность дня. Крайне унизительная утренняя новость после самого низкопробного будуарного фарса с участием мюзик-холльного комика. Что увидел дворецкий! Вы могли бы штамповать подобное за один цент, поворачивая ручку антикварного игрового автомата где-нибудь на заплеванном пирсе.
Я не находил это забавным. Мое потрясение разбудило третьего участника данной ситуации, и в комнате надолго воцарилось болезненное молчание.
  
– Через час зайдите ко мне в офис, – сказала мне наконец Хюльда командным тоном.
Подойдя к туалетному столику, она взяла бутылку из-под бренди, повернулась и вышла, держа ее подальше от себя, как ручную гранату. От грохота двери шале содрогнулось, как от взрыва.
– О господи, прости меня, Кэрролл.
– Ага, – сказал я, – смехом мы тут не отделаемся.
Я медленно поднялся с постели. Кэти стояла напротив.
– Дай мне несколько минут, и я приготовлю тебе завтрак. Позволь мне, Кэрролл. Я так хочу этого. На кухне есть банка «Nescafe», яйца и свежий хлеб. Тебе нужно поесть, Кэрролл.
– Мне лучше не оставаться здесь.
Она поняла, что я имел в виду.
Под ее встревоженным взглядом я начал натягивать на себя одежду. Мои суставы скрипели. Прокол в ноге давал о себе знать постоянной острой болью. Я чувствовал себя полноценным кандидатом на A. H. V., что, если вы не знакомы с этой аббревиатурой, означает швейцарскую пенсию по старости.
– Что будет? – спросила она.
– Самое худшее.
– Прости, дорогой, – снова сказала она, все еще сжимая руки. – Я люблю тебя, но приношу только вред.
Я пошел к себе.
Ни кофе, ни круассанов, ни свежих фруктов в буфете. Лишенный этих составных частей реанимации, я еще больше поник духом. Я бы много дал за вкус того коньяка на губах. У меня был только кирш, и одной мысли о приторно-сладком глотке было более чем достаточно, чтобы скривиться. Можно было бы принять целебный горячий душ, но я уже был одет. Я почистил зубы, не глядя на себя в зеркало, затем на ощупь побрился. Естественно, я порезал подбородок. Теперь нужно было посмотреть на себя. Опять кровь, подумал я, – она была словно разбавленная водой. Заклеив ранку, я вышел.
Сначала я должен был проверить fons et origo [835], причину всех моих проблем. Он сидел в постели, помытый, причесанный, и выглядел лучше нового. А чего еще можно было бы ожидать? Все эти гнилые больные белые клетки вылились из него, а здоровая кровь была закачана. В нем носились как сумасшедшие мои красные кровяные тельца. На данный момент он был до идеала обновленным маленьким отморозком. Я готов был его убить.
– Доброе утро, Лоуренс. Я так ждал вас. Как дела?
– Wunderbar. Как самочувствие?
– Тоже Wunderbar. Чувствую себя ужасно здоровым. И Хозяйка приготовила прекрасный завтрак.
– А именно?
– Овсянка со сливками, вареное яйцо «в мешочек» и стакан чудесного грушевого сока.
– У меня слюнки текут.
На столике у кровати лежали карманные шахматы.
– Как игра?
– Еще не играл. Хозяйка не разрешила положить их на колени. Поэтому я в уме воспроизвожу игру с господином Беммелем. Теперь я вижу, где я мог бы использовать лучший пятый ход: конь на Q7.
– Осторожней, – сказал я. – Не дай Беммелю выиграть.
– О, на этот раз я позволю ему, просто для разнообразия.
– Как царапинка на шее?
– Ой, отлично. – Он лукаво посмотрел на меня. – Может, это я неудачно побрился?
– Да, – кисло согласился я. – Скажем, прошелся по лезвию бритвы.
Для меня в такое утро это было довольно остроумно, но он не уловил намек. Он понятия не имел, через что прошел. Я пощупал его пульс.
– Стул утром был?
– Да. Хозяйка сказала, все вполне нормально.
Хозяйка в этом деле и правда хорошо разбиралась.
– Ладно, полежи. Еще увидимся.
– Пожалуйста, Лоуренс. И… Я знаю, как вы ненавидите то, что называете сопли-вопли… но спасибо за все.
Раз уж я занялся осмотром, пришлось тащиться и в палату. Конечно, это откровенная трусость – откладывать на потом неприятный момент. Юный Хиггинс, переболевший синовитом, полностью исцелился и мог в любой день вернуться домой вместе с девицей Джеймисон, переболевшей плевритом, что оставило бы больше койко-мест на рождественские каникулы. Но зачем тебе готовиться к рождественским мероприятиям, Кэрролл? Тебя уже здесь не будет, дорогой мальчик. Я собрался с духом, то есть с кровью, что во мне осталась, и постучал в дверь Хозяйки.