Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Рядом с учениками Бичфилда я рисковал гораздо больше. Многие из этих мальчиков, чьи родители находились в армии в Индии или еще где-то в огромной стране, которую тогда с гордостью называли империей, оставались в школе во время каникул, а также были и другие, живущие в Ардфиллане, как, скажем, мальчик по имени Скотт-Гамильтон, чей щиток я надевал, и его младший брат, который часто приходил на поле для пробных розыгрышей. Сначала они относились ко мне равнодушно, но однажды, после того как я довольно успешно вошел в игру, Скотт-Гамильтон, сильный, высокий мальчик лет тринадцати, капитан команды «Бичфилд», как и я, помешанный на крикете, ленивой походкой подошел ко мне со своим братом:
– А не хочешь сыграть вместе с нами? Ты здесь на каникулах с твоей тетей, не так ли?
– Да.
– Кстати, из какой ты школы?
Это был вопрос, который я давно предвидел и на который заранее заготовил ответ, считая, что если я действительно признаюсь, что хожу в маленькую жалкую школу на Клей-стрит, то буду немедленно отвергнут и брошен.
– У меня домашний учитель, – спокойно солгал я, однако оправдывая себя мыслью, что, в конце концов, мисс Гревилль если и не моя тетя, то своего рода наставница.
– О, понимаю, – сказал Скотт-Гамильтон с выражением симпатии. – Ты болел?
– Грудь. – Я небрежно постучал себя по ребрам.
– Невезуха! – пробормотал его младший брат.
– Во всяком случае, это не очень-то помешало твоему крикету, – сказал Скотт-Гамильтон. – Пойдем выберем сторону.
Я выдохнул. Проскочило. Меня приняли.
Хестон, конечно, мог бы выдать меня. Но даже если бы я не приходил так часто по утрам, чтобы помочь ему с газонокосилкой, начертить криз или натянуть новую сетку, Хестон и без этого был на моей стороне. О равенстве в отношениях между любителем и профессионалом, как оно стало полвека спустя, тогда и речи не могло быть, и положение Хестона предполагало, что он платный слуга, который должен покорно угождать своим хозяевам и выполнять их приказы и капризы: «Хестон, а ну, побели мои ботинки!», или «Хестон, покидай мне полдюжины на офсайд» [664], или «Черт возьми, Хестон, куда ты сунул мой свитер?». Но Хестон если и страдал от этого, то был самым невозмутимым, самым бесстрастным человеком, которого я когда-либо знал. Он просто проиграл турнир в графстве Хэмпшир, после чего подался на север – стал работать тренером и женился на очень симпатичной молодой официантке, которая подавала чай в Уиллоу-парке. У них была дочка, ему предоставили коттедж и сад – чем не счастливая семья. Я чувствовал, что под напускным равнодушием он скрывает абсолютное презрение к своим работодателям-снобам: некоторые из них, по крайней мере недавно разбогатевшие, имели все изъяны парвеню, то бишь выскочек.
Все то лето я играл в крикет с мальчиками из Бичфилда, в чьей компании сладкий звук биты, ударяющей по мячу, стал еще слаще. Наконец-то у меня были друзья, те мальчики, о которых я всегда мечтал как о близких мне по духу людях. На солнце я покрылся красным индейским загаром, на руках и ногах у меня появились настоящие мышцы, и я никогда еще не чувствовал себя так хорошо и не играл так здорово. Самым восхитительным достижением, превзошедшим мои самые смелые мечты, было покровительство, граничащее с дружбой, которое оказывал мне старший Скотт-Гамильтон, на три года старше меня. С моей стороны это была дружба, жажда приязни и общения, но в ответ я никогда не получал то же самое. У него был свой код поведения – демонстрация небрежного, надменного безразличия, с оттенком легкой скуки, – от чего он никогда не отступал. Его любимым уничижительным эпитетом было слово «поганка». Любого рода грубоватость или неловкость он встречал такими словами: «Поганка, не будь поганцем». То и дело он призывал всех нас «не поганиться».
Неизбежно случались опасные моменты, но я всегда был начеку. Мисс Гревилль, которая поначалу не оценила мой крикетный пояс с застежкой-молнией, предложила стильное дополнение к моим брюкам, дав мне старый галстук своего брата – после его смерти ей вернули довольно много его вещей.
  
– Смотри-ка… – отреагировал на мой вид младший Скотт-Гамильтон, который был более восприимчив, чем его брат. – Кэрролл носит старый галстук Итона.
Пришлось мне, опустив сражение за Спион-Коп, обратиться к Кении и подробно остановиться на своих родственных связях, для чего прибегнуть к богатому воображению и бесцеремонному сленгу Бичфилда, от которого я, вообще-то, вздрагивал. Был ли я снобом? Нет. Просто меня занесло слишком высоко. Но большинство этих мальчиков действительно хвастались, чванливо и вполне естественно. Дуглас хвастался паровой яхтой своего отца, желтотрубным монстром, который стоял у причала в Гарелохе, а молодой Колкхоун никогда не забывал напомнить нам, что у его родителей пятнадцать слуг в Бенгалии. Мне нечем было похвастаться, поэтому, вместо того чтобы преувеличивать, я придумывал. Но все, что я говорил и делал, было лишь защитной реакцией, то есть страстным, нелепым и надрывным выражением пожизненной тоски по социальному признанию и равенству.
Мне была невыносима мысль о том, что осень поубавит мои радости, но, по мере того как сезон подходил к концу, эту острую боль притупляла мысль о финальной игре, традиционной ежегодной встрече мальчиков, которых тренировал Хестон, со второй командой клуба. Скотт-Гамильтон играл за нас: десять мальчиков из Бичфилда и я. Правда, я был последним в списке, но это, похоже, не имело значения. Главное, я был в команде. Итак, в предвечерние часы наши тренировки за сеткой ограды стали интенсивней. Хотя Скотт, как я теперь называл его, внешне оставался таким же, как всегда, то есть с вариациями между высокомерной скукой и сонным безразличием, я знал, что он отчаянно хочет выиграть этот матч. И не только потому, что это был его последний год в Бичфилде, перед тем как отправиться в Феттес, но и потому, что он испытывал вражду, достигшую чуть ли не силы вендетты, к одному из владельцев Бичфилда, по имени Каннингем, «полному аутсайдеру», по словам Скотта, без подбородка и с выпирающими верхними передними зубами, который был капитаном крикетной команды клуба.
  
Глава семнадцатая
 
Утро накануне матча было свежим и солнечным, со слабой осенней дымкой, что обещало прекрасный безветренный день. Это была, конечно, игра с двумя иннингами [665], и она должна была начаться в одиннадцать часов. К моему сожалению, мисс Гревилль не могла посмотреть, как я выступаю, поскольку была приглашена на ежегодную вечеринку в саду церкви Святого Иуды, – священник мистер Лесли, как нарочно, выбрал именно этот день для своего мероприятия. Тем не менее в каком-то смысле я испытывал облегчение из-за отсутствия моей «тети», поскольку всегда существовала ужасная вероятность того, что те или иные из ее громко произнесенных замечаний могут выявить истинную природу наших отношений. Так что, удовольствовавшись ее добрыми пожеланиями, в десять часов утра я отправился на клубную площадку.
Нынче игра в крикет, по-видимому, далеко не для каждого читателя этой книги является предметом страстного интереса, тем не менее тот конкретный матч был захватывающим, и, поскольку его результат оказался еще более запоминающимся, я должен кратко описать его.
Перед павильоном бросили монету, и угадавший розыгрыш Каннингем выбрал биту. Наши соперники, отпуская шутки в наш адрес, которые мы сочли оскорбительными, были готовы с легкостью разгромить нас. Поначалу они отправляли мячи на дип-филд [666], и мы, к их удивлению, с ними легко справлялись. Когда они решили взяться за дело всерьез, игра приняла другой оборот. Но мы прекрасно держались. У Дугласа, сына яхтсмена, был особенный обманный офбрейк, и наши полевые игроки стремительными перебежками, с помощью разных приемов ловя мяч одной рукой, не давали сопернику набирать очки, а кроме того, получали в награду от зрителей взрывы аплодисментов. Хотя Каннингем, к нашему огорчению, принес своей битой пятьдесят семь очков, в том числе одиннадцать очков, когда мяч улетал за границу поля, они ничего не значили, потому что после часа дня мы уже набрали сто тридцать девять очков.