Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

— Из всех, которые у меня когда-нибудь были, это один из худших… он полон предрассудков, педант, слишком тщеславен, а хуже всего то, что он — зануда.
Слит проснулся в своей темной комнате от испуга. Какой мерзкий, отвратительный сон. Он дрожал, голова болела. Он не так глуп, чтобы верить подобным кошмарам, совершенно непохожим на хорошие добрые сны, вроде сна фараоновой жены; не больше доверяет он и гнусным извращениям мыслей, приходящим в голову. Слит яростно отмахнулся от этого сна, как от нечистой мысли. Но сейчас, когда он стоял у окна, сон снова преследовал и изводил его: «…полон предрассудков, педант, слишком тщеславен, а хуже всего то, что он зануда».
По-видимому, он неправильно истолковал намерения Эндрью, так как мальчик вышел из беседки не со змеем, а с большой плетеной корзинкой. С помощью Дугала он начал укладывать в нее свежесорванные сливы и груши. Когда это было сделано, мальчик двинулся к дому, неся длинную корзину на руке. Слит почувствовал непреодолимое желание скрыться. Он чувствовал, что корзина была предназначена для него. Ему это претило, он испытывал какое-то смущение, смутное и нелепое. Стук в дверь заставил его встряхнуться и собраться с мыслями.
— Войдите.
Эндрью вошел в комнату и поставил фрукты на комод. Со стыдливой застенчивостью человека, знающего, что ему не доверяют, он передал слова, которые ему поручили сказать и которые он всю дорогу старался запомнить:
— Отец Чисхолм надеется, что вы примете эти фрукты. Сливы очень сладкие, а груши уже самые последние у нас.
Монсеньор Слит пристально посмотрел на мальчика, пытаясь понять была ли последняя фраза намеренно двусмысленной.
— Где отец Чисхолм?
— Внизу. Он ждет вас.
— А моя машина?
— Дугал только что подал ее к парадной двери.
Наступило молчание. Эндрью начал нерешительно двигаться к выходу.
— Подожди! — Слит выпрямился. — А ты не думаешь, что было бы вежливее… если бы ты отнес фрукты вниз и поставил их в мою машину?
Мальчик вспыхнул и послушно повернулся. Когда он поднимал корзину с комода, одна слива упала и закатилась под кровать. Побагровев, он наклонился и неуклюже достал ее оттуда. Гладкая кожица лопнула, и тонкая струйка сока потекла у него по пальцам. Слит смотрел на него, холодно улыбаясь.
— Эта слива уже не годится… не так ли?
Ответа не последовало.
— Я сказал, эта слива не годится, да?
— Нет, сэр.
Странная бледная улыбка Слита стала явственнее.
— Ты необычайно упрямый ребенок. Я наблюдал за тобой всю неделю. Ты упрям и плохо воспитан. Почему ты не смотришь на меня?
С громадным усилием мальчик оторвал глаза от пола. Встретив взгляд Слита, он задрожал, как нервный жеребенок.
— Если ты не можешь смотреть прямо на человека, значит, у тебя нечиста совесть. К тому же это невежливо. Им придется переучивать тебя в Рэлстоуне.
Снова наступило молчание. Лицо мальчика побелело. Монсеньор Слит, все еще улыбаясь, облизал губы.
— Почему ты не отвечаешь? Потому что ты не хочешь ехать в приют, да?
Мальчик ответил, запинаясь:
— Я не хочу туда ехать.
— О! Но ведь ты хочешь делать, как надо?
— Да, сэр.
— Тогда ты туда поедешь, и очень скоро поедешь, это я могу тебе сказать точно. Ну, а теперь можешь поставить фрукты в мою машину. Если, конечно, ты сумеешь сделать это, не рассыпав их все.
Когда мальчик ушел, монсеньор Слит остался недвижимым, губы его застыли, твердые и прямые, словно отлитые из металла. Кулаки опущенных рук сжались. С тем же окаменевшим лицом он двинулся к столу. Слит сам не мог поверить, что способен на такой садизм. Но именно эта жестокость очистила его душу, изгнала из нее тьму. Не колеблясь, как что-то неизбежное, он взял составленный отчет и порвал его в клочки. Его пальцы быстро, с какой-то методичной яростью рвали полоски бумаги. Он отбросил разодранные и скрученные обрывки, безжалостно разбросал их по полу. Потом застонал и упал на колени.
— О Господи! — он говорил просто и умоляюще. — Господи, дай мне научиться чему-нибудь у этого старика. И, Господи, милый… Не давай мне быть занудой!
  
В тот же день, когда монсеньор Слит уехал, отец Чисхолм и Эндрью, крадучись, вышли через черный ход. Глаза мальчика, все еще опухшие от слез, светились ожиданием; лицо его, наконец, опять стало спокойным.
— Осторожно, мальчуган, не повреди настурции, — Фрэнсис подгонял мальчика и шептал с видом заговорщика: — Видит Бог, довольно с нас волнений на сегодня: не хватает еще чтобы Дугал набросился на нас.
Пока Эндрью копал червей в цветочной клумбе, старик пошел в сарай, вынес оттуда удочки для ловли форелей и стоял у калитки, ожидая. Когда запыхавшийся мальчик пришел с жестянкой извивающихся червей, он радостно засмеялся:
— Ну, разве ты не счастливый мальчишка? Ведь ты идешь ловить форель с лучшим рыбаком во всем Твидсайде. Добрый Бог сделал маленьких рыбок, Эндрью… и послал сюда нас, чтобы мы ловили их.
Оба рука об руку стали спускаться по тропинке к реке. Они становились все меньше, меньше и, наконец, совсем скрылись из вида. 
  
А. Дж. Кронин
 
Мальчик-менестрель
 
  
Часть первая
   
I
 
В один ветреный мартовский день, в середине двадцатых годов, я сидел в приемной префекта по учебной работе иезуитской школы Святого Игнатия, чему был несказанно рад после семи нелегких лет, проведенных в учебных заведениях, которые находились в ведении муниципалитета города Уинтон. Сразу же после моего появления на свет отец мой, питая самые радужные надежды относительно своего будущего, а также в приливе отцовских чувств записал меня в Стоунихерст [435]. Когда же шесть лет спустя после тяжелой и продолжительной болезни он скончался, его достойные похвалы амбиции так и не были удовлетворены: оставленных им денег едва хватило, чтобы рассчитаться с докторами и оплатить похороны.
И все же Святой Игнатий был неплохой заменой заведению в Ланкашире, выбранному для меня моим родителем. Школа с примыкающей к ней церковью располагалась на холме недалеко от центра города и предназначена была для взращивания отпрысков католической буржуазии, а кроме того, благодаря умеренным ценам — и сыновей рабочих; преподавали в школе священники-иезуиты, воспитанные, как правило, по строгим церковным канонам и отличающиеся свойственной этому ордену надменностью, что пугало меня до крайности, а потому, когда за моей спиной открылась дверь, я вскочил на ноги как ошпаренный.
Но в комнату непринужденно вошел какой-то незнакомый мальчик, явно чувствующий себя здесь как дома. Я снова сел на место, а он с легкой полуулыбкой расположился рядом. Одет он был несравненно лучше меня: в прекрасно скроенный костюм из темной фланели, белоснежную рубашку с галстуком в черно-зеленую полоску — явно цветами частной школы. Из нагрудного кармана пиджака высовывался льняной носовой платок, а в петлице вызывающе красовался маленький василек. Более того, мальчик — с его благородной бледностью, мягкими белокурыми волосами и голубыми глазами — был настолько хорош собой, что я еще больше застеснялся не только своих огненно-рыжих волос, веснушек и длинного носа, но и убогой одежды: старых фланелевых штанов, синей шерстяной кофты, связанной матерью, трещины на облезлом носке правого ботинка, которая возникла в результате неудачного удара по вылетевшему со школьного двора мячу. В результате я сразу же возненавидел мальчишку и решил при первой же возможности как следует ему накостылять.
Неожиданно, к моему величайшему удивлению, мальчик нарушил торжественную тишину уставленной фолиантами комнаты.