Ведьма внутри меня (СИ)
Глава 35. Безумно
Дэбрэ не дал мне ответа. Ушёл от темы, и, хотя я пыталась вернуться к разговору о моём возможном будущем, он не поддавался. Он не только закрылся, но и физически отстранился от меня. На плече остался фантомный след его руки — грел меня, а вот сам Дэбрэ отгораживался так активно, что даже ушёл на своё место на той стороне стола. Не знаю, как он мог сейчас есть, но держал приборы в руках и что-то жевал.
Он и меня уговаривал что-нибудь перекусить, а я смотрела на него и не понимала, как можно так резко меняться. Вернее, что там не понимать? Ясно же, что случилось. Он вновь испугался, что я — это Майри, что помню всё и притворяюсь, и, поддавшись мне, он вновь будет обманут.
Я сама виновата. Поспешила с признаниями, да ещё и выразилась не слишком удачно. Он мог воспринять моё «не хочу быть монашкой» намёком, что я желаю близости с ним или, вообще, хочу таким образом заплатить за его помощь. В их обществе, где направление взгляда и взмах веера — уже явное и чёткое высказывание, мои слова могли бы стать причиной скандала и всеобщего порицания. Как же, женщина посмела сказать, что тоже живой человек и хочет прожить нормальную здоровую жизнь — не в одиночестве и уж точно не в монастыре.
Терпеть не могу все эти реверансы, неискренность и что нужно притворяться кем-то другим, чтобы в тебе видели всего лишь тебя. Не намекала я на секс с ним. Не собиралась я с ним спать. Я всего лишь сказала, что не хочу быть монашкой. А кто бы, будучи в здравом уме, захотел?
Давно, ещё в детстве, мы с родителями как-то ездили в туристическую поездку, посещали и церкви, монастыри. Мне на всю жизнь запомнился подземный город, созданный монахами сотни лет назад, свечи, черепа, гробы, длинные коридоры и крохотные кельи, вырытые прямо в земле. Экскурсовод с восхищением рассказывала о том, что для общения с миром у заточившего себя в такой келье монаха оставалось только крохотное окно — чтобы получать святую воду и маленький кусочек освящённого хлеба. И всё. Больше у этого человека не было ничего. Ни свежего воздуха, ни света, ни других людей рядом. Только полная темнота, почти полная неподвижность и бесконечная молитва.
Я представила себя на его месте — без света, воздуха, еды, движения, годами в грязи, без возможности помыться, а как там ходить в туалет? — и у меня волосы от ужаса встали дыбом. Я еле дождалась, чтобы мы выбрались оттуда на свет. И уже на поверхности, когда могла дышать воздухом, напоённым ароматами цветущих яблонь, слышать пение птиц, чувствовать тепло солнца на коже, я наотрез отказалась заходить в тёмные церкви, пропахшие ладаном, спускаться в подземелья. Всё, на этом для меня приобщение к святости закончилось. Мне говорили, что я всё неправильно поняла, что живым закапывать себя в землю — это не безумие, в этом нет ненависти к жизни, а только любовь к тому, кто нас создал, другим людям и миру.
Вот честно: для меня всё это звучало так же понятно, как марсианская речь.
Допустим, я нарисовала рисунок. Разве порадовали бы меня те, кто наотрез отказался бы на него даже смотреть? Выражение любви через отвержение — нет, мне это непонятно. Допускаю, что есть люди, которые видят картину иначе. Катарина, возможно. Не имеет значения. Пусть каждый решает сам за себя, а я точно не хочу в монастырь. Не моё это, точка.
За то, чтобы не оказаться запертой там, я собиралась бороться изо всех сил. Я люблю жизнь во всех её проявлениях и не позволю лишить себя шанса на счастье лишь потому, что кто-то злопамятен и обидчив. Сказал бы прямо: мне не понравилось то и это в вашем поведении и словах, и мы бы всё прояснили. А он уже накрутил себя и снова мне не верит, и при всём при этом — молчит.
Ну а я молчать не буду. Мне терять нечего. Он или поможет мне, или… Неважно. Он мне поможет. Я заставлю его услышать себя.
Я встала и дождалась, чтобы Дэбрэ посмотрел на меня.
— Вы решили, что я вновь хочу вас соблазнить? — сказала я прямо. — Или что я претендую на то, чтобы стать вашей женой или содержанкой? Не нужно додумывать за меня, предполагать то, что я не говорила. Я всего лишь хотела сказать, что путь вечной девственницы не для меня. Я не хочу отказываться от жизни. Хочу быть счастливой, любимой, любить, иметь детей. Не с вами, а вообще. Жить. Я просто хочу жить, виконт Дэбрэ, естественной для людей жизнью. Вы можете стать тем, кого я полюблю. Но я могу полюбить и другого. Вы нравитесь мне, думаю, это заметно. Но это не значит, что я собираюсь виснуть у вас на шее. Ваше недоверие, то, что вы переиначиваете мои слова и интерпретируете мои поступки как намекающие на что-то дурное, не увеличивают ваши шансы стать любимым мной. Когда вы вот так закрываетесь от меня, отгораживаетесь — вы делаете мне больно. Я одна в этом мире, вы — один из немногих людей, кого я знаю. Но так будет не всегда. Я прошу вашей помощи не для того, чтобы сесть вам на шею. У меня нет другого выбора. Я могу исчезнуть, либо вернуться туда, откуда пришла, и на моём месте вы получите демона — это хорошо? Вы этого хотите? Нет? Тогда помогите. Вот и всё, что я прошу у вас. Помощи. Забудьте вы, наконец, о Майри. Я Майя, я другая и прошу вашей помощи. А вы то ведёте себя как благородный мужчина, то ощетиниваетесь, как испуганный ёж. Хватит уже. Вы или верите мне, или нет. Или помогаете, или нет. У меня, может, остался всего один день в этом мире. Представьте себе, что вам осталось жить всего день. Что бы вы делали? В расшаркивания, в словесные игры играли, или пытались найти помощь хоть в ком-то, даже в то и дело выпускающем колючки еже?
У моей страстной речи нашёлся ещё один слушатель. Софи, оказывается, уже была здесь, а я и не заметила её появления.
— Ну-ну, не стоит так волноваться, — сказала она и настойчиво отвела меня к месту, где всё ещё стояла тарелка, наполненная едой. — Вам нужны силы, Майя. Стоит поесть.
Я сидела, смотрела на тарелку, прикрыв ладонью лоб, и вздыхала. Глаза жгло, но я старалась сдержаться. Ладно, чего это я? Не поможет он — и я сама себе помогу. Уж как-нибудь найду способ. Не знаю. Если уж та пентаграмма намертво вплавилась в мою память, и Майри с её помощью может вернуться, то, как вариант, на время я могу выключить свою голову — можно, к примеру, наклюкаться до невменяемого состояния. Настойка огневика — я ещё помнила, как у меня кружилась голова. Здравые мысли из неё будто выдуло ветром, и с памятью тоже возникли проблемы.
Так что ничего страшного, я и сама справлюсь, не сдамся, смогу. Нет, назад я ни за что не вернусь.
— Я помогу вам, — сказал Дэбрэ, о котором за всеми этими мыслями я успела совсем позабыть. — Но мне не хотелось бы давать обещания, которые, возможно, не получится выполнить. И я не хочу вдаваться в подробности того, что планирую сделать, чтобы вам помочь. И я не хочу видеть от вас благодарность или аванс на неё, так как ещё ничего не сделал и той самой благодарности не заслужил.
— Достаточно и вашего намерения что-то сделать, — ответила я, не поднимая головы. — Спасибо, вы ко мне так добры.
Всё понятно, значит, он и правда решил, что я предлагаю ему натуральную оплату за помощь. А теперь, внимание вопрос: и у кого это в голове грязные мысли — у меня или у него?
Недопонимание между нами случилось потому, что я расслабилась и забыла о культурных различиях и разнице воспитания. Они все тут немного ханжи. Забывать об этом нельзя и винить Дэбрэ за его предубеждения глупо. Но всё равно, от одного того, что он подумал так про меня, на душе стало тошно.
Злилась на него. И неважно, что виновата сама. А всё оттого, что мне хотелось видеть в нём идеал — благородного человека, понимающего меня с полуслова. Вот такая я наивная… девушка.
Та-ак, хватит уже. Прямо сейчас надо взять себя в руки.
— Вы можете подсказать, что мне делать сейчас? — Я посмотрела сначала на Софи, потом на Дэбрэ. Затем коснулась центра своего лба. — Эта пентаграмма, она как выжжена здесь. Сестра Катарина…
Прежде я не хотела ничего говорить о Катарине, но что важней: её комфорт или сама моя жизнь здесь?