Ведьма внутри меня (СИ)

Но про Вилара она сказала: «Он опять задурил тебе голову». Служителя Томина назвала вредным. Значит, она безусловно верит тому, что говорю ей я, но к другим может относиться иначе?
Дэбрэ сказал: «Её болезнь как-то связана с вами. С момента вашей встречи вы — её поводырь».
Я потёрла шею, так вдруг мне стало не по себе. До тошноты отвратительно в собственном теле, вернее, теле Майри. Если эта ведьма превратила Катарину в свою марионетку… Нет, я не стану думать об этом сейчас. Сначала я получу доказательства, затем всё обдумаю и решу, что со всем этим делать.
— Нет, Кати, мы сделаем по-другому. — Я постаралась улыбнуться, но вряд ли это получилось естественно. — Во мне сейчас нет ни капельки силы. Я точно не смогу тебе помочь. Но мы попробуем помочь тебе твоими собственными силами.
Катарина широко распахнула глаза.
— Моими?
— Конечно. Ведь каждая женщина — немножечко ведьма.
Катарина, к моему искреннему изумлению, быстро закивала.
— Да-да, ты права. И священное писание так говорит. Женщина — сосуд греха. Мне эти слова всегда казались неправильными и несправедливыми. Ведь есть Дева-сестра и Дева-мать, и Дева-возлюбленная. И каждая из них, и все они — женщина. Так как же мужчины смели писать о женщинах как о сосудах греха?
— Это всё из зависти мужчин к той созидающей силе, которая есть в каждой из нас, — ответила я.
Катарина настолько воодушевилась моими словами, что вскочила на ноги и принялась ходить по гостиной. При этом она размахивала руками и что-то негромко говорила — вела себя ну точно сумасшедшая. До меня долетали лишь отдельные слова, некоторые из них звучали весьма необычно. И только затем я поняла: Катарина молилась.
Она резко остановилась в центре гостиной и торжественно объявила:
— Да, я полностью согласна с тобой. Каждая женщина — немножечко ведьма. Ты совершенно права. И как я не думала об этом прежде? Ведь об этом говорят все священные книги. Там ведь так и написано. И как я этого не замечала?
Катарина села рядом со мной.
— Научи меня, что мне делать, — решительно сказала она, вновь протянув ко мне руку ладонью вверх.
И это когда я надеялась у неё расспросить, что делала Майри.
— Ты знаешь это сама, — ответила я со всей убеждённостью, которую могла изобразить. — Я помогала тебе множество раз. И ты знаешь, как я это делала.
Я протянула собственную ладонь Катарине.
— Открой в себе силу и передай её мне. И тогда, наполнившись хоть немного, я тебе помогу.
Что я говорила — кошмар. Меня бы остановить какому-нибудь разумному человеку, но нет, рядом была только Катарина, и её глаза сияли пугающим воодушевлением.
Двумя руками она обняла мою ладонь — сверху и снизу. Она закрыла глаза, и такой, с простой причёской и совершенно без макияжа, напомнила мне известную картину, посвящённую Деве Марии.
Ощущение безмятежности ушло с её лица, сменившись напряжением. На лбу выступила испарина, капелька пота потекла по виску. Если я только смотрела, то Катарина тратила немало сил, чтобы найти внутри себя ведьму.
Ну-ну. Вера, говорят, творит чудеса. А ещё — опиум для народа. В последнее верится несколько больше.
Я скептически улыбалась, когда…
Момент катастрофы я помню кусками. Скрежет сминаемого металла, хруст стекла, визг шин — это начало. А затем чёрный безмолвный провал, из которого в кошмарах ко мне всегда приходит огонь. Его я помню так хорошо, что согласилась бы полностью лишиться памяти, лишь бы забыть тот запах и звук, ощущение, с которым огонь пожирает тебя, какую адскую при этом приносит боль.
Сейчас огонь тёк по моим венам. От ладони, которую держала Катарина, даже когда я с беззвучным воем сползла на пол, он огненным смерчем продвигался внутрь моего тела. Тогда я, изломанная, сгорала снаружи — теперь горела внутри.
  
Глава 23. Близкие отношения
 
Первое ощущение — наконец-то свободно дышу. Я лежала на кровати, на восхитительно прохладном белье уже без платья и удушающего корсета, всего лишь в тонкой сорочке. Лицо и левую руку охлаждал ветерок, веющий из приоткрытого окна. По потолку с забавными гипсовыми завитушками и кружевной занавеске я свою комнату и узнала.
 
Тело будто плыло на перинах, таким ощущалось пустым и лёгким, в венах — ни следа огня, только пьяная нега. Я подняла правую руку, посмотрела на неё, но не нашла даже крохотного покраснения на коже. А ведь в памяти крепко-накрепко засела картина, как я горю изнутри.
— О, Маймай, наконец-то! Ты пришла в себя!
Я узнала голос Катарины, а затем увидела её — она загородила собой потолок с завитушками. Волнение отражалось в её глазах, лицо светилось от радости. В ответ захотелось так же широко улыбнуться.
— Г-м… М-да?
Чем интересно меня напоили? На языке остался приятный вкус, но даже в этом плывущем состоянии сознания я понимала, что чувствую себя не так, как должна.
— Сколько раз я тебе говорила, что носить корсеты вредно. А уж в такую жару — преступление перед собой! — Катарина поправила на мне одеяло и села на край кровати, взяла за руку — ту руку, что и тогда.
У меня внутри всё обмерло. Я ждала, затаив дыхание. Ждала, но огонь не пришёл. Зря испугалась — слава кому-то, кто меня уберёг от повторения огненной пытки.
— А что случ-чилось? — язык заплетался. Катарине, чтобы расслышать меня, пришлось наклониться пониже, а мне — повторить вопрос.
— Ты упала в обморок из-за того, что любишь быть самой красивой. Конечно, ты очень хорошенькая в этом платье, но ты им чуть не убила себя. Корсет был безбожно затянут. У тебя на теле даже остались следы — страшные, будто ты прошла через пытку.
— Увы, такова цена красоты, — сказала появившаяся у кровати Софи и с материнской заботой положила влажное, слабо пахнущее розами полотенце мне на лоб.
Ох, как хорошо. Благословенно прохладно.
— Как вы теперь себя чувствуете, леди Майри?
— Намного лучше, спасибо. — Я кашлянула. — Что вы мне дали? У меня кружится голова и как бы… — Я помахала невесомой рукой, пытаясь сообразить, как объяснить своё состояние, но все слова вдруг разбежались. Разлетелись в разные стороны, как выпущенные из стеклянной банки бабочки и мотыльки.
— Как будто всё качается, и мир нереален? — спросила Софи.
— Да.
— Это из-за настойки огневика. Хорошая вещь, даже доктора не пришлось звать. Она вас живо подняла на ноги.
Весьма сомнительное утверждение, учитывая, что я лежала, а кровать подо мною качалась. Подумав, я пошевелила пальцами на левой ноге, потом на правой, на обеих ногах, и почти совсем успокоилась. Главное, я могла ходить, а остальное не так уж и важно.
— Это скоро пройдёт?
— Да, конечно, — Софи беспечно махнула рукой. Ещё бы, это же не у неё заплетался язык, и мозги превратились в вязкую кашу. — Немного сладких пирожных и горячий чай с мятой помогут вам прийти в себя поскорей. Прикажете подавать, госпожа?
Я заторможено кивнула. И только потом поняла, что Софи актёрствует не ради меня. Это она на Катарину пытается произвести впечатление. Как интересно. И почему это она так старается?
Всё скоро выяснилось. Это в общении со мной Катарина казалась наивной простушкой, с прислугой она так себя не вела. Отдавала указания спокойно и чётко, добивалась того, что хотела — никто не смел ей возражать.
— Как это ты даже не завтракала? Софи, и куда вы смотрели? Это вы так заботитесь о моей любимой сестре?
Катарина заставила Софи и приходящих горничных побегать. Нам накрыли стол у окна. И тут оказались не только пирожные и чай, а множество блюд, сервированных так красиво, как я до этого ни разу не видела. Две девушки помогли мне встать с постели, одна поддерживала, вторая подавала халат.
 
Я помнила вчерашний ужин — двое за столом и один на ногах, прислуживает и слушает каждое слово — и при первой возможности шепнула Катарине:
— Попроси всех уйти. Не хочу, чтобы наш разговор слушали. Позавтракаем только вдвоём.