Ловец ласточек (СИ)
В итоге я не спасла даже саму себя. Я хотела стать лучше родителей и сестёр, но выросла такой же лицемерной эгоисткой. Помогать другим так легко, когда этим ты тешишь своё самолюбие.
Имеем ли мы право спасать кого-то, если нас об этом не просили? У меня нет ответа. Но я знаю, что очень виновата перед Бертраном. И перед тобой. Я увлеклась, заигралась в добродетель и тем самым подставила тебя под удар. Ты была честна со мной, а я руководствовалась скрытыми мотивами. Мне правда жаль, что так сложились обстоятельства и что мы не подружились по-настоящему. Прости.
Сейчас мне кажется, я не написала и десятой части того, что хотела, но на большее я уже не способна.
От всей души желаю, чтобы в твоей жизни всё наладилось. Будь счастлива.
Прощай.
И спасибо за всё.
Лукия.
Я не заплакала. Не потому, что такой была её просьба, и не потому, что во мне не осталось слёз. Они были неуёмны — омывали меня изнутри и, полоща солью мои раны, заставляли тело нестерпимо болеть. Если бы только я помнила, откуда взялись все эти порезы и почему они до сих пор кровоточат.
Написанное не укладывалось в голове, сколько бы я ею ни трясла, сколько бы ни вопрошала, зачем Лукия доверила мне свою исповедь. Что стояло за ней? Меня возмущали её порицания, обвинения, каждое из которых хотелось оспорить, раскаяния, которые я не могла принять. Каждое слово иглой вонзалось в сердце, и, хотя эта история откликалась в моей памяти смутными образами, подсознание отвергало её с такой силой, что становилось страшно. Поток борющихся меж собой тяжёлых чувств захлестнул меня.
Лишь спустя многие минуты, когда я очнулась и опустила глаза на страницу, то увидела внизу письма приписку:
«Есть ещё кое-что, о чём мы не успели поговорить. Я задолжала тебе, помнишь? И потому хочу предложить ответную услугу.
Я дам тебе возможность узнать правду. Кто такие странники, откуда берётся магия — всё это ты сможешь узнать в рыцарском архиве. Свяжись с Рут, и она поможет тебе проникнуть туда. Конечно, это предложение ты принимать не обязана. Истина страшна и отвратительна, но всё же я хотела бы разделить её с тобой. Разрешишь мне побыть эгоисткой в последний раз?
Рут будет ждать».
Она приходила ко мне во сне. Она казалась счастливой — счастливее, чем я когда-либо её видела — и щемящая печаль растекалась в моей груди, стоило только услышать её звенящий голос. Я не могла разобрать, что он говорил: он сливался с мягким журчанием ручья, с тёплым шелестом листвы и щебетом птиц. Может, никакого голоса не было вовсе. И её безмятежный смех лишь мерещился мне.
Я просыпалась, охваченная глубоким, пугающим одиночеством, и пустота комнаты ощущалась необъятной, разреженной настолько, что мне было нечем дышать. Сворачиваясь под одеялом в клубок, кутаясь, прячась от этой давящей пустоты, я мысленно рисовала её портрет. Хрусталь аметистовых глаз, тонкий фарфор кожи, изломы прядей хрупких волос. Мелкая россыпь кристаллической пыли, сверкающая подобно свежему снегу, собирается в прозрачный нимб, а вокруг, в сияющем чистом воздухе — бутоны белых роз, которые так любила её мать.
Этот портрет я изучила до последней детали. Но даже когда моя скорбь притупилась, я не сумела преодолеть себя.
Лукия так и осталась лишь неизгладимым отпечатком в моей памяти.
Воспоминание: Звёзды
Однажды голос сказал: «Есть мир ещё более прекрасный, чем тот, куда я отведу тебя».
В голове никак не укладывалось, что он имел в виду. Зачем было рассказывать мне сказки о другом мире, если существует лучшее место? Рука дрогнула, и вода из лейки брызнула на пол.
— Почему же ты сразу не заберёшь меня туда?
«Здесь, на вашей земле, странники открывают в себе магию. Но они не способны овладеть ею в полной мере, пока не покинут родные края. Лишь когда вы подчиняете её, когда эта магия поистине принадлежит вам, я приглашаю вас продолжить путь. Таково моё вознаграждение за все страдания, что выпали на вашу долю».
— А это тяжело — подчинить магию?
«Для этого не требуется ничего, кроме времени».
Мне казалось, он что-то недоговаривал. Однако его приятный тембр и успокаивающие интонации внушали доверие, отчего неясности рассеивались, а неоднозначности поворачивались светлой стороной. Нет смысла переживать о далёком будущем, решила я.
Но моё сердце думало иначе. Оно стучало сильно и медленно, будто бы с трудом, и если следующий удар не случался в то мгновение, когда я ждала его, или был таким тихим, что его невозможно было ощутить, то меня пробирал страх. Что будет со мной, если сердце замрёт? И если оно замерло, то ударит ли снова?
Меня мучила бессонница. Чем больше я ворочалась, тем больше ныло моё тело и напряжение обручем стягивало лоб. Мысли множились. И когда перевалило за полночь, я раздражённо откинула одеяло, натянула джинсы и толстовку и вышла из дома.
Воздух был на удивление тёплым. Сладко пахло скошенной травой и влагой, испарявшейся с пропитанной дождями земли. Сердце билось легче, и я, не желая гулять под неуютным оранжевым светом фонарей, направилась привычной дорогой в парк, к вышке.
На аллее, под плотным сводом крон, темнота сгущалась, и в тридцати шагах впереди дорожка, стволы и ветви сливались, превращались в мрачное зеленовато-синее ничто. Ночь была безлунной. Я ступала ощупью, прикидывая, сколько ещё нужно сделать шагов. Ладонь опустилась на щербатые перила. Только на середине последнего пролёта я отняла глаза от еле заметных во мраке ступенек и тогда увидела на площадке его спину. Облокотившись на ограждение, он чуть задрал голову, как бы выглядывая из-под крыши.
— Что ты забыл здесь так поздно?
Тау обернулся. Даже в темноте я смогла различить на его лице улыбку.
— Не хочешь посмотреть со мной на звёзды?
Небо ещё никогда не представало передо мной таким чистым. Оно мерцало, искрилось, и я не понимала, обманывает ли меня зрение или звёзд действительно гораздо больше, чем мне помнилось. Может, я уснула и всё это было лишь сном? Бескрайнее и бездонное, подобное недвижимым чёрным водам океана небо завораживало, не давало отвести взгляд, и мне вдруг почудилось, будто я падаю в его непроницаемую, всепоглощающую глубину. Руки сами собой крепко схватились за перила.
— Видишь вон ту яркую звезду? Это Арктур, он в созвездии Волопаса, если посмотришь выше — такой вытянутый многоугольник, похожий на воздушный змей. Увидела? У его верхней части, левее, созвездие в виде полукруга — это Северная Корона. А справа Большая Медведица. Узнала, наверное? А во-он там, — Тау указал на вершину небесного купола, — Вега, самая яркая летняя звезда. Можем спуститься на луг, оттуда будет лучше видно.
— Давай останемся здесь, — ответила я. На вышке мне было за что удержаться, если бы небо снова начало затягивать меня. Но как бы мне ни хотелось взять Тау за руку, глубоко в душе я знала: этому никогда не случиться.
Долгое время мы наблюдали за звёздами в тишине. Ветер шептался сам с собой в листве, в высоких травах, в моих волосах, словно позволяя мне подслушать его болтовню. У речки пел соловей. Я ждала, когда Тау заметит, когда повернётся на звук песни, направит вдаль горящие восторгом глаза и скажет что-нибудь, о чём прежде не говорил, а мне померещится, точно я уже слышала эти слова раньше. Но он молча смотрел вверх, и в его глазах горели лишь отблески звёзд.
Ветер погладил меня по щеке. Я невольно подалась к нему, пытаясь продлить это тёплое прикосновение. Но оно ускользнуло, недолговечное, как и хрупкий ночной покой, что обещался растаять с первыми лучами солнца.
— Тау, — позвала я, — скажи, что ты загадаешь, когда поймаешь золотую ласточку?
Он удивлённо вскинул брови и вдруг прыснул.
— Снова хочешь украсть мою мечту? Вот и не получится. Я пока не знаю, что загадать.
— И что же? Ты поймаешь её и будешь держать в неволе, пока ничего не придумаешь?