Последний свет (ЛП)

  
7
 
Раунд первый
Её дом был скромным бунгало в стиле крафтсмен в солнечных высотах над гаванью Ньюпорт, в тени королевских пальм, среди папоротников. Земля стоила дороже, чем само строение, тем более что участок не давал никакого вида — разве что на дома побольше по другую сторону улицы. Дом был уютный, с глубокой передней верандой, и Макани надеялась, что ей не придётся покинуть его навсегда.
  
Она припарковалась на подъездной дорожке, а не в гараже, взлетела на крыльцо через две ступени, отперла дверь ключом и с силой захлопнула её за собой. Срывая на ходу накидку с длинными рукавами, футболку, спортивный лиф и бордшорты, она бросала всё это где придётся и почти бегом пересекла передние комнаты, направляясь в хозяйскую спальню в глубине дома.
Раздевшись догола, она ощутила сразу две вещи: уязвимость — и потребность смыть с себя морскую соль душем, хотя первое исключало второе. Она натянула свежее бельё, джинсы, бюстгальтер, чистую футболку.
Достав из гардеробной дорожную сумку и набив её сменой одежды и заранее собранным набором туалетных принадлежностей, она вышла на кухню. Двадцать тысяч долларов она держала в тайнике — в шкафчике слева от холодильника.
Хотя Макани была уверена в себе и давно научилась скрывать своё отличие от других людей, полностью избавиться от паранойи ей так и не удалось. Рэйнер Спаркс был прав: если бы открылось, что она способна читать людей прикосновением — пусть и в ограниченной степени, — её бы боялись и ненавидели. Публичное побиение камнями теперь, наверное, не в моде. Но в зависимости от того, кто узнает, что она может читать их одним касанием, пулю в голову или остро отточенный стилет по горлу вполне можно было считать вероятной развязкой. Поэтому деньги на бегство она держала в металлическом ящике с замком на кухне.
Она вынула из шкафчика кастрюли разного размера, отставила их, приподняла на дюйм толстую плиту меламина, служившую фальшдном, и достала ящик размером фут на фут и глубиной три дюйма — внутри лежали пачки двадцаток и сотен, туго обёрнутые пластиком.
Вернувшись в спальню, она переложила деньги в дорожную сумку и пожалела, что тлеющая паранойя не подтолкнула её заодно купить огнестрел. Ей не нравилось оружие. Она никогда в жизни не ударила другого человека в гневе, и хотя пацифисткой не была, ей всегда трудно было представить, что она совершит серьёзный акт насилия. До сегодняшнего дня. Оружие ей не нравилось, да, ладно, но ей не нравились и стоматологические бормашины — однако кариес она лечила, когда его находили. Теперь ей казалось, что она была дурой, считая оружие злом. Револьверы, бормашины, пистолеты, молотки — это инструменты, не больше чем инструменты, а слово зло применимо только к людям и к их худшим поступкам.
Рэйнер Спаркс пообещал изнасиловать её и убить. Одного прикосновения хватило, чтобы она была уверена: между насилием и убийством он будет с наслаждением пытать её — так, как она, в своей наивности, и представить не могла.
Он был злом.
И у неё не было защиты от него.
Она застегнула чемодан и стояла, глядя на телефон у кровати, пытаясь вспомнить кого-нибудь из знакомых, у кого наверняка есть оружие. Ни одно имя в голову не приходило. С другой стороны, возможно, все её знакомые были вооружены, будто война вот-вот начнётся. Возможно, она ошибочно предполагала, что люди, которые ей нравятся, разделяют её отвращение к оружию.
Ей хотелось к морю — к надёжности его ритмов, к честности движущейся воды, которую можно читать безошибочно, к глубинам, где не скрывается ничего страшнее акул. Океаны были противоположностью моря людей. Океаны убивали — но без гнева и без умысла. При всём том, что поэты пишут о душе океана, вода не умеет завидовать и не умеет ненавидеть. Океаны не упивались своей силой, и штормы, которые их терзали, всегда проходили — в отличие от штормов человеческого сердца, которые никогда не утихали до конца. Ночью, в темноте безлунья и при бледном свете звёзд, катящиеся воды не мечтали о крови.
Хотя она переоделась, вдруг стало ясно: слабый запах пролитого пива всё ещё держится на коже и в волосах. Не было времени умыться — тем более вымыть голову.
Поставив чемодан у входной двери, Макани метнулась на кухню. Выдвинула ящик с ножами и оглядела россыпь лезвий. Ни один кухонный нож не заменил бы кинжал или выкидной, но это всё равно было лучше, чем ничего.
О присутствии Рэйнерa Спаркса она узнала только тогда, когда он прижал к её шее ручной тазер и нажал на спуск.
Она упала.
Колени, локти и боковая часть головы стукнулись о пол из красного дерева, и ей показалось, будто он искривляется и гудит под ней, словно натянутая мембрана батута, — хотя от твёрдых досок она, конечно, не отскочила.
Боль была меньшим из зол. Электрический разряд прошёл по всем дорожкам периферической нервной системы, превратив в хаос передачу сигналов — и чувствительных нервов, и двигательных. Её дёргало и трясло; изо рта вырвались какие-то заикающиеся слова, хотя она не пыталась говорить и не понимала, что сказала.
Зато голос Спаркса, когда он стоял над ней, звучал ясно и внятно.
— Тупая сука.
Макани понимала, что с ней происходит, полностью осознавала опасность и яростно корила себя за то, что не сообразила: он способен ослепить и оглушить даже её — так же, как сделал это со всеми «обычными» людьми в ресторане. Они со Спарксом были похожи в своём радикальном отличии от других, но это не означало, что она невосприимчива к его колдовству.
Он наклонился — его лицо было ухмыляющейся луной, и пивной запах исходил от него, — и на этот раз разряд прошёл через её правую руку.
Ей показалось, будто она снова падает.
Но она уже лежала на полу — и провалиться сквозь него не могла.
Её тошнило, она задыхалась; её сводило судорогами, как выброшенную на берег рыбу, словно она не принадлежала — не могла выжить — в этой среде воздуха. Плоть казалась деревянной, а кости — желе.
Как странно: мыслить она могла с относительной ясностью, хотя мозг путал естественные сигналы нервной системы с пляшущей статикой, которую в неё закачал тазер, и она по-прежнему не могла управлять телом. Её состояние словно доказывало, что разум находится в мозге, но в каком-то фундаментальном смысле ему не подчинён, — странная философия для того, чтобы вспыхнуть именно сейчас.
Рэйнер Спаркс отодвинул от кухонного стола стул, развернул его лицом к Макани и сел.
Пока действие разряда ослабевало, она лежала ничком, повернув голову вправо, и смотрела на него так, как побитая собака смотрит на того, кто её мучил: со страхом и тлеющей, неутихающей обидой.
— Я впервые увидел тебя два дня назад, — сказал он.
Если бы она рассасывала минеральную таблетку — особенно железо, — это объяснило бы привкус ржавчины во рту.
— Ты была у супермаркета, несла пакет с продуктами к своей крутой тачке. Ты меня не видела, зато я сразу тебя узнал — по тому давнему дню на Оаху.
Хотя она закрыла глаза, желая, чтобы он исчез, призрачные образы этого ублюдка будто плавали на внутренней стороне век — возможно, последствие разряда.
— Я тогда чуть не подбежал к тебе, но что-то меня удержало. Может, интуиция. Не знаю. Но меня так распёрло, я был на таком взводе… Я хочу сказать — один взгляд, и у меня встал, девчонка, точно так же, как ты меня заводила, когда тебе было всего шестнадцать, — я едва мог идти.
Она открыла глаза. Ящик с ножами казался в миле над ней.
  
— Потом я проследил за тобой от супермаркета до дома. А вчера, когда ты поехала на работу со своей собакой, я несколько часов провёл здесь, в твоей хате. Тебе нужен хороший замок. В общем, я узнал тебя получше.
Беснуясь от бессилия, Макани с усилием собрала себя, села и прислонилась спиной к шкафчикам.
— Вчера ночью ты домой с собакой не возвращалась. Где он?
Она ему не ответила.