Сводные. Свободный Мерзавец! Хочу тебя

— Зассал — так и скажи прямо. — Я смотрел на него в упор. — Вроде лучшие друзья с песочницы, а ты меня сливаешь при первом же удобном случае.
— Это уже за гранью, Даня. Прекрати. Приди в себя. Что она тебе вообще такого сделала, объясни?
— Найду того, для кого это не за гранью. Желающих хватает.
Тимур только головой покачал и отвернулся. Он не понимал. Никто не понимал. Внутри у меня всё клокотало, и я сам не до конца разбирал, откуда в этом столько ярости.
  
Я сдёрнул перчатки, накинул на шею полотенце и пошёл к выходу. У дверей зала чуть не сбил с ног Настю. Пловчиха из соседней секции, красивая, гибкая, всё при ней. Мне сейчас позарез нужна была разрядка, и я понимал это всё яснее. Постоянной девушки у меня отродясь не водилось, не тот характер, а случайные клубные знакомства давно осточертели своим однообразием.
— В душ собралась? — Я нагло облокотился о косяк, перегораживая ей дорогу.
Настя на секунду растерялась, потом улыбнулась, поправила влажную прядь. Тёмные волосы, яркие губы, уверенный взгляд. А я, как назло, опять некстати вспомнил ту белобрысую змею, которая влепила мне пощёчину при полном столе.
Злость снова поднялась откуда-то из глубины, кровь застучала в висках. Я и сам не понимал, что со мной творится в последние дни.
— В душ, — спокойно подтвердила Настя и чуть склонила голову набок.
Хороша. Очень хороша. И никаких тебе сложностей.
Я всегда обращался так со всеми, без единого исключения. Меня искренне не волновали ничьи чувства, желания, обиды. Я был таким, и меня это вполне устраивало. Даниил Лазарев, или просто Лазарь, как звали меня немногочисленные друзья и многочисленные завистники.
* * *
— Даня, можно тебя на минуту? Это важно. Остановись, пожалуйста, на два слова!
Меня перехватил уже в коридоре Павел Петрович, наш бессменный тренер. Хороший, в сущности, мужик, но вечно лез не в своё дело со своими бесконечными нравоучениями о пользе режима.
— Слушаю вас, Павел Петрович. — Я остановился, всем видом показывая, что тороплюсь.
Он тяжело, с присвистом вздохнул.
— Даниил, скоро чемпионат. Серьёзный, отборочный. Твоя кандидатура выдвинута первой. Может, обойдёмся это время без алкоголя, без драк по барам и ночным клубам, а? Тебе сейчас нужна форма, как никогда.
— Я и так в лучшей форме, вы же видите.
— Пока да. — Он смотрел на меня устало и проницательно. — С таким режимом долго не продержишься, поверь старику. Что у тебя стряслось-то, сынок? На тебе лица нет последнюю неделю.
— Павел Петрович, вы прекрасный тренер. Лучший. — Я заставил себя улыбнуться. — Но лезть мне в душу не надо. Там нет ничего интересного. Прошу прощения, я опаздываю.
Я развернулся и пошёл к раздевалке, а самого ощутимо потряхивало изнутри. Ничего у меня не стряслось. Просто меня когда-то родила несчастная, измученная женщина от холёного кобеля, который изменял ей всю их совместную жизнь, а под конец ещё и нагулял ребёнка на стороне, в каком-то богом забытом посёлке. Мудак. И сам не знаю почему, но я ненавидел его всеми фибрами души, хотя по бумагам и по крови был обязан ему всем.
* * *
Когда Тимур уехал на своей машине, я вернулся в сад нашего загородного дома и сел на ступеньки веранды. Поднял глаза на её освещённые окна на втором этаже. И долго, сам не понимая зачем, смотрел на жёлтый прямоугольник света.
Особенная какая-то. Не такая, как все. Стоит, держит спину, смотрит сквозь тебя своими ледяными глазами, будто это не она тут приживалка, а ты у неё в гостях напросился. Почему меня к ней так тянет, как магнитом к железу. Башкой об эту стенку приложиться хочется от злости, а с другой стороны — поймать бы её, прижать к стене, чтобы перестала смотреть так свысока, чтобы хоть раз дрогнула.
Я тут же разозлился на самого себя за эти мысли и сплюнул в темноту. Всё уже готово. Скоро она со своей соплячкой свалит из моего дома навсегда, и я её больше не увижу и не вспомню. Так будет лучше для всех. И для меня в первую очередь.
* * *
Дома меня ждала мать. Она сидела в гостиной, в полумраке, кутаясь в шаль, хотя на улице ещё стояло тепло. После болезни она всё время мёрзла. Тонкая, бледная, с этими её всегда грустными глазами, она подняла голову, когда я вошёл.
— Поздно сегодня, — сказала она тихо. — Опять с Тимуром где-то носились?
— Тренировка затянулась. — Я не стал садиться, остановился в дверях.
— Даня. — Она внимательно посмотрела на меня. — Что ты задумал? Я тебя знаю как облупленного. У тебя сейчас такое лицо, какое было в детстве, когда ты собирался напакостить.
— Ничего я не задумал. — Я отвёл глаза.
— Это из-за девочки? — Мать помолчала. — Из-за Лениной дочери? Я слышала, как ты с ней за столом. Сынок, она-то в чём виновата?
— В том, что она здесь, — отрезал я резче, чем хотел. — В том, что она ходит по нашему дому и напоминает всем, что отец тебя предал. Что ты всё терпела зря. Я смотреть на это не могу, понимаешь? Не могу!
Мать долго молчала. А потом сказала то, что я потом вспоминал годами.
— Я не зря терпела, — проговорила она. — У меня есть ты и Карина. Ради вас всё было не зря. А ненависть, Данечка, она разъедает того, кто ненавидит, а не того, кого. Ты сейчас весь чёрный внутри. Я же вижу. Не делай ничего, о чём потом не сможешь забыть. Прошу тебя. Это самое страшное — жить с тем, чего не исправить.
— Тебе нельзя волноваться, — бросил я, уходя от разговора. — Иди спать.
— Это тебе нельзя так жить, — сказала она мне вслед. — С таким сердцем.
Я ушёл к себе и закрыл дверь. И долго лежал в темноте, глядя в потолок. Слова матери царапали где-то внутри, мешали. Но злость была сильнее. Злость всегда была сильнее. Я научился у отца только одному — не прощать. И не подозревал тогда, что именно эти материнские слова однажды станут единственным, что у меня останется. И единственным, что меня вытащит.
* * *
Я вспомнил, как однажды, когда мне было лет двенадцать, застал её в очень плохом состоянии, на самом краю. Я тогда просидел рядом всю ночь, держал за руку, не отпускал, пока не приехали врачи и пока всё не обошлось. С тех пор я знал: ей нельзя оставаться одной в такие минуты, ей нельзя ломаться. А несколько лет назад, когда у неё нашли болезнь и еле спасли, я и вовсе стал как сторожевой пёс. И вот теперь отец притащил в дом живое, белобрысое напоминание о своём предательстве. Этого я ему простить не мог. И ей, этой Дине, заодно. Так мне тогда казалось.
* * *
ГЛАВА 3. 
ДИНА
Я поправила волосы у большого резного зеркала в прихожей. Всё в этом доме было дорогим, тяжёлым, красивым. И всё до последней мелочи — чужим. Я вспоминала наш старенький домик на окраине посёлка, где каждая безделушка стояла на своём месте, расставленная мамиными руками с любовью и теплом. Связанные ею салфетки, выцветшие фотографии в рамках, герань на подоконнике. Мамы больше не было. И тепла больше не было. И уюта тоже.
Хотя, если уж совсем честно с собой, мамы такой, какой я её помнила и любила, не было уже целый год — с того дня, как она начала пить. Сначала вино по вечерам, потом что покрепче, потом и вовсе деревенский самогон, который ей приносил отчим. Страшно, когда близкий, родной человек спивается прямо у тебя на глазах, а ты ничего не можешь сделать. Очень страшно и стыдно. Я не узнавала свою красавицу маму, которая когда-то каждое утро расчёсывала перед зеркалом длинные светлые волосы и улыбалась своему отражению.
Малышка беззаботно каталась на новеньком самокате по широкой асфальтированной дорожке сада, а я сидела на террасе, куталась в кардиган и не знала, куда мне деться от очередного скандала, разгоравшегося в доме. Голоса долетали даже сюда, на улицу.
  
— Всё разбросала, игрушки по всему холлу, кто за ней убирать будет? У нас тут что, ночлежка для бездомных?
— Марина за уборку деньги получает, это раз. — Голос Ярослава Владимировича звенел от сдерживаемого гнева. — А два — за Натусиком старшая сестра всё до тебя убрала! Моя дочь не из ночлежки, Лейла! Выбирай выражения, когда о ней говоришь!