Капсула бессмертия

У Германа никогда не шла математика. Стоило родителям начать что-то ему объяснять, как перед ним как будто занавес падал. Он сразу начинал волноваться, потому что заранее знал, чем все это закончится.
– Ты меня слушаешь, Герман? – спрашивала мама, начиная моргать, ее испуганные глаза заполнялись влагой. – Все, я не могу больше, – сдавленно произносила она и закусывала кулачок, оглядываясь на Антона.
  
Папа брал учебник, близко подносил его к глазам, потому что ничего не видел и при этом отказывался носить очки.
– Ну, что непонятного, Германус, родной, это же программа первого класса… – слишком ласково вступал он.
Если мама говорила сухо и по делу, то отец обычно начинал издалека. Приводил забавные примеры с яблоками, картошкой, самолетами, уходил в длинные отступления об истории вопроса, шутил и сам смеялся, прохаживался по комнате, заваривал чай и в результате запутывал все таким диким узлом, что Герман, и без того все это время терзавший себя за причиненные матери страдания, окончательно обнулялся.
– Ты меня слушаешь? – звучал все тот же ужасный вопрос.
– Да, – говорил Герман.
– Так как это решается?
Герман что-то обреченно корябал на листке.
– Это что? – спрашивал отец. Герман молчал. – Ты меня слушал или нет? Я для кого все это рассказывал? Ты слушал меня или нет? Герман, почему ты меня не слушаешь? Почему ты никогда меня не слушаешь? Почему ты меня не слушаешь?
Папа невыносимо ритмично и долго бил ладонью по столу, тряс головой, волосы падали ему на лицо, вид его был страшен, а мама, которая тем временем успела прилечь, слабым голосом умоляла его говорить потише.
Это была настоящая пытка.
В остальном детство Германа можно было бы назвать счастливым.
Его комната освещалась «волшебным фонарем», как называл это отец. Он собственноручно разрисовал круглый плафон в детской наивными фигурками рыцаря, прекрасной дамы, короля и монаха. Позже Герман нашел соответствующее место в любимых отцом «Поисках утраченного времени». Как и лирический герой Марселя Пруста, Герман испытывал легкую грусть от неуместности этих образов на стенах своей комнаты. Чтобы хоть как-то оживить их, он вставал на табуретку и крутил плафон. Рыцарь скакал за дамой, дама бежала от него к королю, а король просил совета монаха, который в свою очередь требовал изгнать рыцаря из замка. Тогда стена овощного магазина, которая мозолила глаза из окна комнаты Германа, становилась городом-крепостью, сам он – изгнанником, бродящим по окрестным жидким лесам и помойкам в надежде собрать войска из местного сброда, чтобы спалить погрязший в луковой шелухе вавилон.
Герман не мог вспомнить, когда он начал писать стихи. И однако он хорошо запомнил тот семейный праздник, после которого родители отстали от него с математикой.
Кажется, это был день рождения тети, сестры отца, Зои Ильиничны Третьяковской – маленькой, порывистой жрицы искусства, научной сотрудницы ГМИИ имени Пушкина. По крайней мере, все происходило в ее квартире. Двенадцатилетний Герман только что закончил читать свои стихи, которые приподнес в качестве подарка, и тут вдруг она, бросившись к нему и обняв, произнесла: «Господи, да он будет великим, попомните мое слово, он всем вам еще покажет!»
Крепко запало в памяти ее экзальтированное, просветленное лицо с обведенными тутовым соком, как у древнегреческой актрисы, глазами. Смущенная мама погладила Германа по голове, отец задумчиво добавил: «М-да. Искра божья есть, несомненно. Постарайся же ее не потерять». «Клянись на Дельфийском оракуле», – подхватила тетка (они были два сапога пара). «Клянусь на Дельфийском оракуле», – тихо произнес Герман, которой никогда больше не был так счастлив.
Любопытно, что вскоре после того случая отец тоже начал писать.
Как-то раз он вернулся домой после командировки. Мама потом узнала, что на самом деле никуда он не ездил – неделю просидел взаперти в своем кабинете, не пил, не ел и ни с кем не разговаривал.
Это был осенний прохладный, но солнечный день. Дверь настежь отворилась, и в квартиру вместе с сухими листьями вприпрыжку влетело существо с развевающимися волосами, нечто похожее на беспечную девочку-школьницу из мультфильма.
– Я все понял, я все понял, я все понял, я все понял, – тонким голоском напевал отец, продолжая то на одной, то на другой ножке скакать из прихожей в спальню, из спальни на кухню, из кухни – в детскую, прихватывая по дороге то свой свитер, то стопку бумаг.
Кажется, Герману никогда за всю жизнь не было так страшно. Они с мамой застыли, не зная, чего ждать.
Наконец папа остановился.
– Мне нужно написать про апокалипсис, создать книгу-предупреждение, которая станет естественным результатом моих жизненных поисков, это будет произведение, написанное на зашифрованном языке, потому что не каждому дано выдержать свет истины, София! – выпалил он.
В тот же день Антон Третьяковский уехал в Питер. Больше его не видели.
На звонки он не отвечал, однако мама обратилась в милицию, узнала адрес и поехала к нему. Вернувшись, она рассказала, что он живет в жуткой коммунальной квартире и дверь ей так и не отворил.
Дальнейшая биография Пророка внешнему наблюдателю может показаться бедной на события. Они с мамой продали квартиру на Кутузовском проспекте и переехали в Беляево. Третьяковский мечтал поступить в Литературный институт, но почему-то сдал экзамены на факультет журналистики, где так и не приобрел друзей, поскольку считал это пристанище временным, то есть недостойным себя. Мама все еще продолжала работать в НИИ, но как-то совсем уже механически. Она все больше лежала, все чаще уставала.
После окончания университета Германа приняли на работу в газету «Московский железнодорожник». Здесь Пророку удавались информационные заметки, но для репортера он был слишком закрыт от мира, в то время как аналитические статьи его никогда не отличались железной логикой. Он вел незаметную жизнь, и посторонние быстро от него отстали. В тот период им владело жгучее желание написать роман, который мог бы называться, к примеру, «Тайная река» и в котором лишь вскользь была бы описана работа в редакции, служившая прикрытием для богатой внутренней жизни.
Когда Герману исполнилось 27, мама умерла. Она так медленно и угасала с момента отъезда отца. До самого конца из последних сил пыталась перебирать числа – шепотом, как молитву.
В тот год Германа, все еще державшегося по жизни особняком, подобрала Катрин – дитя природы, сгусток энергии, фанатка деревенской темы, крепкая, здоровая, непосредственная, иногда даже подчеркнуто брутальная девушка с крупными чертами лица, крепкими белыми зубами и румянцем на белых щеках. У нее была миссия. Она несла городским традиционные, еще дохристианские ценности, органику межи, излучины и разнотравья – что одно время сделало ее модным персонажем, известным в узких кругах. В юности она любила нарушить дресс-код и прийти на вечеринку, например, в армейских сапогах и сарафане (тогда это еще могло кого-то удивить), рассказывая всем, что ее отец – комбайнер. Кстати говоря, это был добрейший и тишайший человек, который души в ней не чаял и которого Герман видел только раз в жизни.
Третьяковский понравился ей тем, что в нем было нечто, чего она не могла постичь. Катрин влюбилась страстно, без памяти и поначалу готова была отдать за этого странного человека жизнь, благо что такой возможности на тот период не представлялось. Пророк часто спрашивал себя, видит она или все-таки не видит его дар. Ведь если дара нет, то что конкретно она в нем любит? А может быть и такое, что она вообще ничего не видит, а только притворяется по своим мелким женским интересам и, например, расписывая его достоинства перед подругами, тем самым набивает себе цену. Какое отношение к его персоне имеет ее тщеславная игра в любовь? Он часто задавал ей вопрос: что ты на самом деле думаешь обо мне? И Катрин никогда не могла ответить вразумительно. Иногда Герман вдруг понимал, насколько она хитра и лицемерна, иногда ему казалось, что она видит его насквозь, а иногда он дрожал от умиления, потому что представал перед самим собой в ее глазах удивительно хорошим, почти святым человеком.