Семейное положение: папа-дикарь (СИ)

— Ориентиры какие — нибудь назови, чтобы я примерно понимала, в каком районе вас искать.
Тяжело вздохнув, я выхожу из машины. Ноги увязают в сугробе, тяжелая норковая шуба тянет к земле, стесняет движения, подметая длинным подолом снежную массу. В таком виде я и пары шагов сделать не могу.
— Снег… Много снега, теть Ань, — пыхчу, с трудом пробираясь к багажнику. — Деревья…
  
— Дай — ка догадаюсь… — смеется она. — Тоже много?
— О — очень, — хихикаю глуповато, зацепившись волосами за ветку.
Прижав телефон плечом к уху, я достаю из чемодана папин рабочий пуховик, в котором он раньше ездил на практику со студентами. Наспех переодеваюсь и мысленно благодарю маму за то, что заставила меня взять его с собой, несмотря на сопротивление.
Теперь гораздо легче бродить по тайге. Тепло и комфортно.
Попросив сына ждать меня в машине, я осторожно исследую ближайшую территорию.
— Кажется, впереди озеро, — с прищуром всматриваюсь вдаль, где что — то поблескивает под светом луны.
— Озеро — это хорошо. Значит, поблизости сторожка лесника. Поезжайте вдоль берега на север, как раз упретесь в нее. Ни с чем не перепутаете, она там единственная. Ключ над дверью.
— Ага, поняла, — отвечаю на автомате, забыв про свой топографический кретинизм. — Север — это где?
— Слушай, оставайтесь лучше на месте, — сокрушенно прикрикивает на меня Анна Борисовна. — Я попрошу Дикарева за вами приехать. Он тайгу знает как свои пять пальцев — найдет вас по нюху, словно ищейка.
— Может, не надо? — испуганно лепечу.
— Надо, Лиза, надо! Я сразу предлагала, чтобы он вас встретил в аэропорту и привез на базу. Не понимаю, почему ты артачилась? Мужик хороший, добрый, тем более тебе с ним работать. Это он ветеринара искал в питомник.
Я закусываю губу, проглатывая нервный вздох.
Именно поэтому! Мне кажется, у меня на лбу написано, что я не ветврач! Руки трясутся при мысли о том, что вместо рожениц придется лечить собак, а фиктивная «корочка» жжет карман.
Встречи с Дикаревым я боюсь, как огня. Он раскусит мою ложь в два счета — и отправит меня бандеролью в Москву, а мне туда до Нового года никак нельзя! Золотарев в агонии. По его подсчетам, я ещё вчера должна была ползать на коленях, вытирая собой полы в его кабинете похлеще той умелой практикантки, и проситься назад в семью. Но я молча исчезла, оставив мужа ни с чем.
Я в ловушке. И дома прибьют, и тут по головке не погладят.
— Мы доберемся, теть Ань, не надо Дик — карева, — икаю я то ли от холода, то ли от страха.
В этот момент на всю тайгу раздается выстрел, переполошив местное зверье. Вскрикнув, я инстинктивно залетаю в машину, вжимаюсь в кресло и блокирую двери. На всякий случай глушу двигатель, чтобы нас не заметили.
Где — то на горизонте мигает свет фар, отдаляется и рассеивается, пока совсем не теряется среди деревьев.
Слава богу, не к нам…
— Мам, что случилось? Там стреляют? — вытягивает шею Никитка, а я хлопаю его по макушке, чтобы спрятался.
— Дикарев так Дикарев, — выдыхаю в трубку, постукивая зубами от стресса. — Только пусть он поторопится.
— Вот и хорошо. Жди, пока я до него дозвонюсь, это не быстро, — предупреждает Анна Борисовна. — Не нервничай, никто вас на его территории не обидит, — и отключается.
В воцарившейся тишине я отчетливо слышу волчий вой.
Все в лучших традициях низкобюджетного фильма ужасов с бестолковыми героями, что ищут приключения на свои задницы. Однако на месте типичной блондинки, которая по глупости погибает первой, оказываюсь я сама.
Черт! Надо было хотя бы сына оставить дома, как предлагала мама.
— Кто там скребется? — неожиданно спрашивает Никитка, прильнув к двери.
Я тоже это слышу. Зловещий скрежет когтей об металл…
— А — а — а — а! — кричу, что есть мочи, когда в стекло тычется огромная белая морда с горящими голубыми глазами. Пасть открывается, по длинному языку стекает слюна.
Я завожу двигатель, пытаюсь тронутся с места, но получается только головой… Колеса миникара увязают в снегу, буксуют, и он в итоге глохнет. Чудище, обежав машину, становится на задние лапы со стороны Никиты, а передними — скользит по корпусу, царапая краску.
— Отодвинься от окна! — командую я в панике, но материнский авторитет канул в небытие в дикой тайге.
Сын, наоборот, прижимается лбом к стеклу, намереваясь довести меня до сердечного приступа. Постукивает пальцем, а в ответ ему доносится нетерпеливый скулеж, как будто домашняя собачка просит хозяина выйти и поиграть с ней.
— Мам, ты чо? Это же белый хаски. Смотри, какой красивый.
Я ныряю вглубь салона, протягиваю руки к сыну, чтобы перехватить его и защитить, но он не поддается. Смело укладывает ладошку на стекло, которое старательно лижет чудище, растапливая изморозь горячим, мокрым языком.
— Давай откроем и впустим его, — жалостливо умоляет Никитка. — На улице холодно!
— Исключено! — рявкаю в панике. — С такой шерстью он не замерзнет.
— На нем ошейник! И наверняка где — то есть хозяин. Может, он поможет нам найти дорогу?
Сын устремляет на меня просящий взгляд, и, могу поспорить, пес смотрит так же осознанно и внимательно, ожидая моего ответа и аккуратно скребясь лапой в окно. Мне приходится сдаться, потому что помощь нам не помешает. Главное, чтобы владелец этого белоснежного громилы оказался адекватным.
— Сиди в машине, я сама выйду!
Стоит мне разблокировать центральный замок, как мой несносный мальчишка упрямо распахивает дверцу и вываливается из салона прямо в пасть таежному Куджо. У меня сердце останавливается.
— Никита!
Я выскакиваю из машины, бегу к ним по сугробам, за несколько секунд прокрутив в голове самые страшные картинки. Но реальность оказывается добрее и безопаснее, чем моя воспаленная материнством фантазия.
Сын сидит в снегу, обнимая огромного пса за шею, и заливисто смеется, пока тот, поскуливая от счастья, вылизывает его красные от мороза щеки.
— Фу! Место! Сидеть! — машинально выпаливаю все известные мне команды.
Хаски становится в стойку, наклонив голову набок и на секунду пронзает меня своими сказочными голубыми глазами, в которых будто бы мелькают проблески интеллекта. Подумав, он мечется назад, откуда прибежал, тут же возвращается, кружится на месте и в итоге приземляет свой пушистый зад прямо на островок льда. Виляет хвостом, подметая снежинки, и преданно ждет моего одобрения.
Значит, всё — таки дрессированный.
— Никита, вернись в машину, — тихо цежу, подходя к ребёнку и заслоняя его собой.
— Ну, ма — а — а — ам! — недовольно хнычет. — Он теперь мой друг.
— С такими друзьями мне вагон успокоительного нужен вместо праздничного грузовика с колой. Так и напишу Деду Морозу.
— Мама, ты такая смешная, его же не существует!
— В такие моменты я в кого угодно готова поверить, — вздыхаю, попятившись назад и толкая ребёнка к миникару.
Хаски неожиданно гавкает на меня, вынуждая вскрикнуть, хватает зубами за рукав и настойчиво тащит за собой. Растерявшись, я послушно плетусь следом, пока мы не оказываемся на небольшой полянке.
Я никогда не считала себя сентиментальной, но от представшей картины душа рвется на части.
Под деревом, застряв в небольшом капкане, отчаянно бьется за жизнь плюшевый, как игрушка, соболь. Беспомощный, уязвимый, обреченный. Он пищит от боли, пытается выдернуть лапу из захвата, кусает сам себя, и рычит от безысходности.
— Гав! — требовательно повторяет пес.
— И как я, по — твоему, его освобожу? Раскомандовался! — прикрикиваю на него в состоянии аффекта, а он прижимает уши и внимательно слушает меня. — Мы сами не справимся. Приведи хозяина. Видишь, мы в беде!
  
Пес пристально смотрит на меня, как будто внимает каждому моему слову, потом дважды лает — и убегает, высекая снег из — под мощных лап. Надеюсь, он помчался за подмогой.
— Тш — ш-ш, — ласково успокаиваю соболя, как младенца, но он испуганно огрызается и пытается меня цапнуть за руку. — Тьфу ты! Да я тебя больше боюсь, чем ты меня! Спокойно, сейчас как — нибудь тебя вызволим, — убеждаю то ли его, то ли саму себя.