Семейное положение: папа-дикарь (СИ)

— Уже перехотела, — огрызаюсь, как капризная девчонка, и хмурюсь, заметив в маминой руке телефон. — Кто звонил? Опять тетя Аня? Не вздумай проговориться ей, где мы, иначе я ещё и у тебя все средства связи конфискую.
— Телохранителями своими командовать будешь, а мать сама знает, что делает, — строго осекает меня. Оборачивается, заслышав тяжелые шаги, и рявкает командным тоном: — Так, ребята, быстро и сытно завтракайте, вам силы нужны, а потом поможете овощи на борщ почистить. Четыре здоровых лба — и без дела по дому бродите. Непорядок.
  
— Так точно, — гремят мужики, послушно устраиваясь за столом.
Никитка двигает к ним блюдо с оладьями, передает варенье и мед, доброжелательно улыбаясь при этом, а потом срывается с места, чтобы разбудить деда, иначе «без него все съедят». Снежок с громким лаем хвостиком бежит за ним. Рассмеявшись, я снова поворачиваюсь к окну.
— Боже, мам, хватит дрессировать бедных охранников, — тихо прошу, чтобы ребята не слышали. — С ними даже Тихон мягче обращался, а он очень суровый и грубый.
— Они ведь по его приказу остались защищать тебя, как верные псы, — как бы невзначай роняет мать. — Разве может человек, который так заботится о тебе, взять и изменить? Ты же сама рассказывала нам, какой он хороший, добрый, справедливый. В голове не укладывается. Может, ты все неправильно поняла? А твой Дикарев сейчас места себе не находит? Переживает, ищет тебя, хочет вернуть…
— Все, чего он хочет, так это забрать у меня Никитку, — выпаливаю со злостью. — Но у него и его воблы ничего не получится. Сожгу обоих, если придется.
— Ох, какая ты у нас импульсивная. Сама страдаешь и мужика мучаешь. — Мама целует меня в щеку и качает головой. — Ну, поступай как знаешь. Мы с отцом в любом случае на твоей стороне.
— Спасибо, без вас бы я не справилась. Ни тогда с Золотаревым, ни сейчас с этим… гадом лесным, — шиплю обиженно.
— Иди тоже поешь, а то похудела сильно. Я пока Вите кофе сварю.
Мама отходит от меня, однако я так и застываю у окна, кутаясь в шаль. Завороженно смотрю на падающий снег, не вникая в разговоры за спиной. Я словно окружена стеклянным куполом, внутри которого варюсь в своих переживаниях.
Завтрак заканчивается, все расходятся по делам: папа пообещал наведаться в конюшни, мама отправила Дикаревских амбалов в подвал за картошкой и закатками, которые нам разрешил брать хозяин, а Никитка играет в комнате с хаски.
Я наливаю себе остывший кофе, возвращаюсь к окну — и выпускаю чашку из рук, когда вижу на светлом фоне бескрайней пелены снега черный «Патриот», который движется целенаправленно к нашему домику.
Внедорожник тормозит напротив крыльца, водительская дверь распахивается настежь — и на промерзлую землю бодро соскакивает… Дикарев. Огромный, брутальный, несокрушимый. Красивый засранец, аж сердце екает! Под расстегнутой курткой — новый костюм темно — синего цвета, впервые с рубашкой вместо привычного свитера, будто он свататься приехал. В руках — какие — то бумаги, подмышкой — два букета цветов, декорированных еловыми ветвями. Тихон безошибочно находит меня взглядом в окне, будто почувствовал, что я наблюдаю за ним, и широко улыбается как ни в чем не бывало.
В этот момент страх отступает, а я достигаю точки кипения. Крышечка слетает... Не вовремя во мне просыпается та самая народная мстительница, которая не прощает предательство.
— Нашел всё — таки, — произношу одними губами, мрачно сводя брови к переносице. — Что ж, сам виноват…
Дикарев поднимается по ступенькам и скрывается из поля зрения, а спустя несколько секунд я слышу настойчивый стук в дверь. У самого рыльце в пушку, а смеет тарабанить так, будто хозяин домой вернулся. Самоуверенный бирюк!
Как в тумане, я хватаю с плиты турку с остатками кофе, фурией вылетаю в коридор и, распахнув дверь, не глядя выплескиваю черную жижу в проем, а следом запускаю и саму посуду. Представляю, как обтекает Тихон, размазывая остатки жмыха по отутюженной рубашке, но легче не становится. Наоборот, так горько и обидно, что выть хочется.
Вместо мужского мата раздается звяканье металла об ступени, и в запале я не сразу понимаю, что на пороге никого нет. И не было…
— Все? Теперь мы можем спокойно поговорить? — невозмутимо доносится из — за угла, и только потом появляется Тихон, все такой же чистенький и ухоженный. — Твоя реакция предсказуема, Лиза, и в некоторой мере обоснована, но я ни в чем не виноват перед тобой.
— Нам не о чем говорить, я все видела и слышала. Убирайся к своей крысе и забудь о моем сыне, иначе я тебе эти елки в самые труднодоступные места засуну, — шиплю угрожающе, кивая на букеты, а сама реву в три ручья, как дура.
— Тише, Лиза....
Из — за пелены слез ничего не вижу, кроме очертаний внушительной фигуры, приближающейся ко мне. Пара шагов — и широкие плечи перекрывают весь проем, а мощный торс заслоняет мне солнечный свет. За дни в разлуке я отвыкла от его габаритов, но в состоянии аффекта тявкаю на громилу, как моська на слона:
— Пошел вон, я сказала!
В ответ доносится тяжелый вздох. Цветы и папка летят на пол, Дикарев переступает через них, подходит ко мне вплотную и обхватывает большими, холодными ладонями мои горящие щеки, крепко фиксируя лицо, чтобы я не отвернулась. Я цепляюсь за его запястья, царапаюсь, но ему все равно.
Не шелохнется. И хватки не ослабляет.
— Ты если подглядываешь, то будь добра — досматривай до конца, — рычит он мне в губы. — Дуреха ревнивая, не было ничего. Я только тебя люблю.
Впервые за все время суровый медведь произносит эти слова, и меня словно парализует. Смотрю на него широко распахнутыми глазами, не дыша и не моргая, а он врезается в мой рот поцелуем, жестким и безапелляционным. Отрезает доступ кислорода, толкается языком, вторгается глубже, буквально насилуя среди бела дня. Пожирает меня так жадно и грубо, как будто изголодался.
Животное! Дикарь! Кто так извиняется?
Но я обмякаю в его звериных объятиях и впиваюсь пальцами в лацканы пиджака, чтобы не упасть, ненароком вырываю пуговицу из петли, сминаю хрустящий хлопок рубашки. Чувствую, как бешено бьется его сердце под моими ладонями, задыхаюсь от накативших эмоций и отвечаю на поцелуй.
— Я соскучился, ведьма безумная, — жарко нашептывает Тихон, не отпуская меня, и снова жалит в губы. — Никто мне, кроме тебя, не нужен. Приворожила.
— Делать мне больше нечего. В лес иди, бирюк, — мурлычу ему в рот.
— С тобой хоть на край света, — ухмыляется он, целуя меня нежнее и аккуратнее, насколько только способен дикий зверь. Собирает губами влагу с моих щек, порывисто обнимает меня, выбивая весь воздух из легких, и крепко прижимает к себе.
— Придушишь, — тихонько пищу, уткнувшись носом в его шею.
Не сдержавшись, невесомо касаюсь губами места, где буянит пульс, и тот зашкаливает от моего поцелуя. Я глубоко вдыхаю аромат дорогого, благородного, но чужого парфюма, выискивая под ним естественный запах моего мужчины, и, поймав наконец знакомые нотки, улетаю в нирвану.
— Заслужила, — хрипит Дикарь, смягчаясь и очеловечиваясь. Накрывает лапой мой затылок, неуклюже гладит по голове, зарывается пальцами в волосы, дергая и путая пряди.
— Чего так вырядился? — бубню из вредности.
Не признаюсь же я, что он шикарный мужчина. Тарзан в свадебном костюме.
— Так свататься ехал, — ворчит.
— Любишь, значит? — тихонько переспрашиваю, игриво водя пальцами по его прессу, который напрягается и каменеет, четче очерчиваясь под тканью рубашки.
— Иначе стал бы я здоровьем рисковать? Ты же как шаровая молния, хаотична и опасна для жизни. В здравом уме от такой убегать надо, а я следом гоняюсь, — глухо посмеивается он, целуя меня в макушку, а я легко хлопаю его по вздымающейся груди.
  
Дышу тяжело, сбивчиво, будто марафон пробежала. Мне надо успокоиться, остыть и все осознать. Дикарев это понимает, поэтому молчит и терпеливо ждет, когда меня отпустит. Некоторое время мы стоим обнявшись, пока тишину не разрывает собачий лай. Следом раздается топот детских ног.