Семейное положение: папа-дикарь (СИ)

Почти восемь лет назад я вынужден был оставить свою прошлую жизнь в Москве — и приехать снежную тайгу, где меня никто не знает. Служба в силовых структурах накрылась медным тазом, очередное звание обернулось пинком под зад, и меня столкнули с карьерной лестницы прямиком в глубокую задницу. Всему виной жесткая подстава от влиятельного отца девушки, которую я любил и которой доверял. Причем она была в курсе.
  
С тех пор никаких баб, тем более столичных. Зарекся иметь с ними дело.
Подлое племя.
«Это правда, Тихон. Я родила мальчика и отказалась от него. Ты должен его найти!»
Ишь ты, должен! Я одиночка и давно никому ничего не должен! Только себе.
На расстоянии тошнит от этой капризной требовательности. И от лжи, которую я на дух не переношу. Выругавшись, я нажимаю на кнопку вызова, чтобы лично послать шутника грубым матом.
В трубке скрипит, икает и трещит. Женский голос пытается пробиться сквозь шум и щелчки, но ни слова не разобрать. Сигнал глушится, ещё и побочные голоса отвлекают.
— Мужи — ик! — доносится жалобный вой, на который сразу же откликается мой белый хаски. Грозный лай эхом разносится по тайге, распугав последних птиц, оставшихся зимовать. — Скажи, сколько?
— За незаконную охоту предусмотрено наказание… — протягиваю ворчливым менторским тоном, — в виде штрафа в размере до пятисот тысяч рублей, либо исправительными работами на срок до двух лет, либо лишением свободы... Снежок, охраняй, — отдаю команду псу, и внушительного размера туша с рычанием подбегает к дереву и становится в стойку.
— Сколько ты хочешь денег? — моя добыча едва складывает мысли в слова, пока кровь приливает к голове. Может, поумнеет? Хотя вряд ли. — Я заплачу, чтобы ты меня отпустил.
Зло сплюнув в снег, я небрежно толкаю дулом охотничьего ружья подвешенного вниз головой браконьера, запуская его, как маятник, а сам взбираюсь на сугроб и на вытянутой руке держу телефон, чтобы поймать сигнал. Мужик в зимнем камуфляжном костюме монотонно раскачивается на петле, которую сам же поставил, забыв прописную истину: не рой другому яму.
— Убери своего демона, — просит он чуть слышно, когда Снежок становится в стойку.
— Тш — ш-ш, заткнись, — шиплю, выставив ладонь.
Прислушиваюсь…
Звонок срывается. Я так ни черта не понял.
Спрятав телефон в карман распахнутой дубленки, я возвращаюсь к браконьеру. Потрепав собаку по холке, упираюсь руками в колени и наклоняюсь, чтобы оказаться на уровне его перевернутого лица.
— Хочешь — плачь, дело хозяйское, — издеваюсь. — А бабки твои с грязью и кровью мне не нужны. На моих счетах такая сумма, что я мог бы сейчас отдыхать на Мальдивах.
— На черта ты тогда по тайге бродишь?
Горько усмехаюсь: потому что в свое время сделал неверный выбор, за который расплачиваюсь до сих пор. Но я учусь на своих ошибках — теперь я одиночка. Когда нет семьи, нечего и терять.
— Развлекаюсь. Примерно, как вы… Вот у тебя и твоего подельника сезон охоты, верно? — киваю на второго паренька, которого привязал его же проволокой к стволу лиственницы. Осталось звезду прибить, и будет вместо новогодней елки. — Для кого петлю готовили?
— Сказали, в ваших краях соболь водится.
— Правильно соображаешь: это наши края и наш соболь. Так вот, — выпрямившись, поддеваю носком ботинка снег. Подбрасываю, и он попадает браконьеру в лоб. — Пока вы незаконными варварскими методами соболя ловите, я охочусь на двуногих животных вроде вас. В тайге я хозяин, а вы пришли ко мне в гости и ведете себя, как свиньи. Нехорошо как — то, не по — людски, — иронично протягиваю на старый лад.
— Мужик, мы поняли, что это твоя территория, — тараторят оба, перебивая друг друга. — Больше сюда не сунемся, честное слово.
— Откуда у вас честь, не смешите, — потягиваюсь и глухо кашляю. — Поступим следующим образом… — принимаю суровое выражение лица и едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, глядя на их испуганные бандитские морды. — У меня здесь сторожка неподалеку. Я дождусь, пока вы естественной смертью умрете, а потом тела в озеро скину, на корм рыбам. По весне никто и следа не найдет.
— Ты совсем отбитый? — хрипит «висячий».
— За это же срок светит, — подает голос «прикованный».
— За браконьерство тоже, но вас это не остановило, — рявкаю грозно, и Снежок утробно рычит со мной в унисон.
Поблизости шумит двигатель, вспышка фар на секунду ослепляет. Я поворачиваюсь к свету, прикрыв глаза ладонью. Сощурившись, наблюдаю, как напротив тормозит ментовский уазик, из которого вываливается знакомая грузная фигура.
— Дикарев, мать твою, опять произволом занимаешься?
— Твою работу выполняю, Макарский, — расслабленно смеюсь и пожимаю руку местному полицейскому. — Замерз тебя ждать! Упаковывай. В кустах их машина со всем снаряжением.
Шумно вздохнув и почесав затылок, он приседает рядом с трясущимся парнем, привязанным к дереву, освобождает его, а после скептически косится на того, что покачивается на ветру. Спохватившись, я вскидываю ружье и одним метким выстрелом перебиваю узел петли. Браконьер срывается и шлепается мордой в снег.
— Да чтоб тебя, Дикарев! — психует Макарский, хватая его под руки. — Не можешь без спецэффектов?
— Начинаем потихоньку к Новому году готовиться, а какой праздник без петард и фейерверков?! — закинув ружье за плечо, развожу руками.
«В новогоднюю ночь ему исполнится семь», — равнодушный текст несется бегущей строкой перед глазами. Зацикливается на повторе.
У меня меньше месяца, чтобы…
Что? Мифического сына найти? И с Днем рождения его поздравить?
Совсем свихнулся, Дед Мороз недоделанный!
— Бес — пре — дельщик, — стучат зубами браконьеры и, сжавшись, прячутся от меня в полицейскую машину. — Спасите нас от него.
— Юродивые какие — то, — пожимаю плечами.
Проводив их взглядом, чтобы не вернулись, я похлопываю пса по спине и вразвалку возвращаюсь к своему внедорожнику. Бросаю ружье в багажник, нахожу спутниковый телефон, а несколькими минутами позже, сидя в теплом салоне при включенной печке, я набираю номер, с которого мне приходили странные сообщения.
Зачем? Леший меня знает! Потому что я привык решать проблемы на берегу.
Или, может, потому что женский голос в трубке показался мне смутно знакомым?
Спустя столько лет…
— Привет, Тихон, — шелестит чуть слышно и с опаской. — Я надеялась, что ты перезвонишь. Всё — таки не забыл меня… Узнал... Я должна рассказать тебе о нашем сыне.
— Что за шутки, Дарина? — грубо перебиваю ее. В сердцах бью рукой по рулю. — Как ты нашла мой номер?
— Забыл, кто мой отец?
— В моей ситуации это сложно, — бросаю со злой иронией. — Чем обязан? Заскучала в столице? Или генеральский сын, которого для тебя выбрал папенька, всё — таки сорвался с крючка?
— Ревнуешь? — льется из динамика сладко и игриво. Захлебнуться в этом дерьме можно.
— Ненавижу, — выплевываю с отвращением. — Ближе к делу. О каком сыне речь? Если ты лжешь, то пеняй на себя…
— Нет, Тихон. К сожалению, это не ложь.
Она пытается изобразить некое подобие грусти, но актриса из нее бездарная.
На самом деле ей плевать с высокой колокольни и на меня, и на ребёнка. Проблема в том, что мне — нет. И она это чувствует.
Сдаюсь, потому что не могу иначе. Поедом себя сожру, если не услышу правду.
— Продолжай.
— Через месяц после того как ты... уехал, — роняет так непринужденно, будто это была моя воля, — я поняла, что беременна. Как ты сам знаешь, отец планировал удачно выдать меня замуж, но будущий супруг не взял бы меня с прицепом. Аборт нельзя было делать по медицинским показаниям, риск бесплодия был слишком высок, и это разрушило бы мой будущий брак. Кому нужна «пустая» жена? Свадьбу пришлось отложить. На семейном совете было решено, что я должна родить втайне от всех и написать отказ. Так я и поступила. Понятия не имею, что случилось с твоим сыном дальше, — равнодушно бросает без зазрения совести. — Наверное, растет в детдоме.