Семейное положение: папа-дикарь (СИ)

— Идемте ужинать, — улыбаюсь широко, вгоняя в ступор и старшего мужчину, и младшего, и даже собаку. — Потом вместе уберем весь этот бардак. И развесим гирлянды, — воодушевленно щебечу, обнимая Никитку и чмокая его в макушку. — Тихон, вы же купили гирлянды? — игриво подмигиваю застывшему будто в спячке медведю, и он теряется.
Оба смотрят на меня как на сумасшедшую, одинаково удивляются и синхронно переглядываются, так что мне снова становится не по себе. Но я отгоняю от себя плохие мысли. Подумаю о нашем будущем после Нового года, а пока позволю себе немного расслабиться.
  
— Что? — смеюсь, разводя руками. — Я люблю, когда весь дом в огоньках.
— Это пожароопасно, — нудит Дикарев, но быстро сдается. Он стал слишком сговорчивым в последнее время. Не скажу, что мне это не нравится, однако настораживает. — Будут тебе гирлянды, Елизавета. Какие ещё пожелания?
— Улыбнись, бирюк, — выпаливаю легко и задорно. — Праздничное настроение само себя не создаст.
Рассмеявшись, ухожу на кухню под аккомпанемент недоуменного мужского кашля.
Мы ужинаем в уютной обстановке, как настоящая семья. Хозяин дома периодично ворчит, Никитка радостно болтает, выдавая все их с Тихоном секреты и шалости за день, а я впервые за долгое время чувствую себя свободно. Как дома…
Вместе убираем со стола, моем посуду, и Дикарев скрупулезно натирает каждую тарелку до скрипа.
Украдкой посматриваю на него и не узнаю. А говорят, нельзя одомашнить дикаря. Нагло врут! И рядом со мной прямое тому доказательство. Несколько недель назад он бегал по тайге с ружьем, а сейчас послушно занимается бытовыми делами, играя мышцами под футболкой.
— Тихон, давай сегодня расскажешь мне сказку на ночь? — просит Никитка, широко зевая. — Пусть мама отдохнет.
— Какую сказку? — уточняю ошеломленно, но на меня никто не обращает внимания. У мальчиков свои секреты.
Я не могу представить, чтобы здоровый детина читал ребёнку историю про казаков — разбойников или, упаси бог, пел колыбельную. Но очень хочу на это посмотреть, поэтому спустя время иду за ними в комнату. Притаившись у двери, через узкую щель наблюдаю, как Тихон укладывает спать моего сына и добрым, убаюкивающим тоном рассказывает ему о том, как… гонял браконьеров. Самое удивительное, что Никитка слушает с интересом и быстро, сладко засыпает.
— И много у тебя таких «сказок»? — тихонько прыскаю, когда Дикарев выходит из спальни и прикрывает за собой дверь.
— Хочешь, чтобы и тебя уложил? — парирует он, но звучит двусмысленно.
— Нет, воздержусь, — смущаюсь, отходя в сторону.
Я хочу пропустить его, но Тихон вдруг останавливается напротив и делает шаг ко мне, заставляя меня вжаться в стену. Окидывает меня долгим, горящим взглядом. В последний раз он смотрел на меня так в отеле.
— Я баню растоплю. Пойдешь? — спрашивает с волнующей хрипотцой, укладывая горячие ладони мне на талию, и я вспыхиваю, прокручивая в голове самые пошлые сценарии развития событий. Судя по его напряженному лицу, он думает о том же.
— Нет, — тихонько пищу, как загнанная в угол мышь. Котяра облизывается, но всё — таки отстраняется, выпуская меня из капкана жарких лап.
— Как знаешь.
Разворачивается и невозмутимо уходит, оставляя за собой шлейф тестостерона, за которым хочется плестись следом, как собачка на поводке. Но я кремень. Нельзя привязываться к мужчине — я от бывшего супруга ещё не отвязалась. Отношения на животных инстинктах не построить, да и не нужны они мне — и так проблем выше головы.
Однако перед глазами крепкое тело Дикаря, в ушах его будоражащий баритон, а в носу — пряный хищный запах.
Усмири свои гормоны, Лиза! Пока не поздно...
Непослушный взгляд мечется в окно, за которым виднеется баня. Из трубы валит дым.
Чтобы отвлечься, я убираюсь в доме. Случайно забредаю на его территорию, хотя раньше никогда этого не делала. На пыльном столе гора бумаг, поверх которых важно лежит книга «Как найти подход к ребёнку», с закладкой на середине, рядом — несколько журналов по психологии. Закусив губу, я опускаюсь в кресло и некоторое время с тоской изучаю эту инсталляцию. Всё — таки из Тихона получился бы хороший, ответственный отец, даже без научных пособий.
— Однако этот мужской беспорядок не помешало бы облагородить, — усмехаюсь себе под нос.
Почему — то хочется сделать что — нибудь приятное для этого одичалого отшельника, помочь хотя бы в мелочах, позаботиться о нем, как изо дня в день он заботится о нас с сыном. Главное, запомнить, что где лежит, иначе потом вместо благодарности услышу типичное мужское: «У меня все было на своих местах, а теперь я ничего найти не могу!»
Вздохнув, я начинаю наводить порядок на его столе. Разбираю документы, аккуратно укладывая их стопочкой, пока на глаза не попадается тонкая папка.
С моей фамилией…
— Это ещё что такое? — насторожившись, я откидываюсь на спинку кресла, слегка отъезжаю на колесиках назад и открываю ящик Пандоры, потому что внутри нахожу то, чего у Дикарева как у честного человека никак не должно быть.
Мое полное досье, включая судебные тяжбы, данные о Никитке, вплоть до его аллергий и реакций на прививки, и… контакты Золотарева. Зачем? На полях сделаны пометки неразборчивым почерком.
Листы высыпаются из папки, я перебираю их — и меня накрывает паника. Но страх, как всегда, действует на меня непредсказуемо. Вместо того чтобы хватать спящего ребёнка, тревожную сумку и уезжать посреди ночи в неизвестность, я накидываю поверх халата безразмерный мужской рабочий тулуп и, не застегиваясь, прямо в тапках выхожу на снег.
Грубым, но убедительным жестом послав любопытную охрану обратно в бытовку, я бреду по сугробам в сторону бани, не ощущая мороза.
Я горю! От ярости, от обиды, от тревоги.
Огненной фурией врываюсь в парную к Тихону с серьёзным намерением придушить его и сжечь здесь все к чертям.
— Поверить не могу, ты решил меня сдать Золотареву? — выкрикиваю из предбанника. — Дикарев, леший бы тебя побрал!
Замечаю его у печки, куда он неторопливо подбрасывает дрова, наблюдая за языками пламени, будто это не обычная растопка, а целое искусство. Меня не смущает, что он практически в чем мать родила. Первобытный человек в набедренной повязке, добывающий огонь. Не глядя на меня, продолжает заниматься своим делом, кажется, ловит дзен от однотипных действий и лишь тяжело, протяжно вздыхает.
— Господи, наказание мое неугомонное, что опять стряслось? — доносится с легким налетом усталости и укора.
Внутри невероятно жарко и парит. Я на ходу снимаю тяжелый тулуп, бросаю его на деревянный настил. Смятые бумаги в моих руках превращаются во влажную, потрепанную тряпочку. Я размахиваю ими, как белым флагом, однако намерена нападать, а не сдаваться.
— Не делай вид, что не понимаешь, о чем я! Ты…
Тихон выпрямляется и грузно поворачивается ко мне, уперев руки в бока. На нем нет ничего, кроме полотенца, натянутого поверх мощных бедер. По мускулистому торсу рассыпаны капельки пота, отчего он поблескивает под лунным светом, струящимся из небольшого узкого окна под потолком.
Дикарев сейчас похож на оборотня перед трансформацией. Такое же огромный, высокий, волосатый и… голый.
Он терпеливо молчит, не зная, чего от меня ожидать. Смотрит на меня испытующе и пристально. Приглушенно покашливает.
Я выставляю палец вверх, показывая, что мне надо отдышаться после бега по морозу и резкого перепада температур. В конце концов, набраться сил перед скандалом. Между делом невольно прохожусь взглядом по его телу. Спускаюсь к босым ногам, фокусируюсь на левой ступне. Замечаю то, чего раньше не видела, и все внутри обрывается….
  
«— У малыша шесть пальчиков на левой ножке. Заметили, Елизавета Викторовна?
— Полидактилия… Это генетическое. От кого — то из родителей унаследовал.
— Так забирать его будете? Или…
— Разумеется, буду. Мой сынок самый красивый, несмотря ни на что».
Зажмуриваюсь, часто моргаю, но галлюцинация не исчезает. Значит, не показалось?