Семейное положение: папа-дикарь (СИ)

«Баба Яга сварила зелье, звери в лесу все офигели», — крутится в голове навязчивый современный мотив.
Только в нашей страшной сказке зелье варит Леший. И пьет его сам. А галлюцинации почему — то у нас обоих!
— Ох, ничего себе, — срывается с губ. — Где мы?
— Я не смог Анне дозвониться, чтобы выяснить, куда вас поселили, — обреченно рычит Тихон, выпрямляясь и упирая руки в бока.
  
Мое лицо оказывается на уровне его пояса, и я смущенно отвожу взгляд от густой дорожки светлых волос, что пролегает от пупка вниз. Пытаюсь сфокусироваться на том, что вещает это неприлично натренированное тело. Но оно раздражается на пустом месте и нагло щелкает пальцами перед моим носом.
— М — м — м?
— Не спать! Слышала, что я сказал, ветеринар? Мне пришлось привезти вас к себе. Переночуете на первом этаже, но при одном условии, — грозит мне пальцем. — Будь добра, постарайся не разрушить мой дом до утра.
Взяв наши увесистые сумки и чемоданы, он легко и уверенно направляется к двухэтажному деревянному особняку. Хлопья снега падают на его спину и плечи. Снежок семенит следом, шустро перебирая лапами. Тихон открывает массивную дверь своим ключом, пропускает пса и заходит внутрь.
Я продолжаю сидеть рядом со спящим сыном и не решаюсь выйти из машины. Опешив и раскрыв рот, рассматриваю широкое, резное крыльцо дома. Часто моргаю, чтобы прогнать наваждение.
Неплохо рядовые лесничие в Магадане зарабатывают. Или беглые бандиты, скрывающиеся от правосудия, что более вероятно.
Кто в теремочке живет?
  
Глава 12
 
— Тс — с — с-с, — шипит Тихон, как древний вампир, когда я включаю свет в доме.
На секунду ослепнув от перепада яркости, я прикрываю лицо ладонью, зажмуриваюсь и ориентируюсь при помощи оставшихся органов чувств. Мягкое тепло приятно обволакивает тело после жгучего мороза, в нос проникают запахи древесины, смолы, трав и… дыма, что исходит от нас. После пожара мы принесли за собой шлейф гари, от которого невозможно избавиться. Его способен перебить разве что этот сгусток тестостерона, идущий впереди. Он все собой пометил, даже меня.
— Выр — р — р — р — р — рубай, — сдавленно рычит таежный граф Дракула, будто его вытащили из ледяного гроба на солнце и облили святой водой.
Пока он не начал дымиться, я наощупь бью по выключателю — и большой дом снова погружается в сумрак. За короткий срок нашего знакомства я уяснила главное правило — с Тихоном лучше не спорить, а приказы выполнять незамедлительно, без сомнений и уточнений. Но я буду не я, если тихонько не брошу ему в спину:
— Почему? Вы что — то скрываете?
Он резко останавливается, перегородив собой коридор, так что я ни притормозить не успеваю, ни обойти этот нерушимый советский шкаф, застрявший в проходе. Неловко упираюсь руками в твердую мужскую поясницу, лишь бы не врезаться в него самого и не пересчитать носом стальные позвонки.
— Пацана своего разбудишь, — передергивает он плечами, будто муху прогоняет, и напрягает косые мышцы, пытаясь убрать с себя мои ладони, прилипшие к разгоряченной коже.
Для убедительности Тихон становится вполоборота и демонстрирует мне мирно сопящего в его крепких лапах Никитку. Мой сынок прижался к рельефной груди, как к перьевой подушке, уложил ладошки на мощную шею и уткнулся лицом в каменное плечо. Судя по довольному личику, ему уютно словно в теплой постели под одеялом.
В крепких мужских объятиях он кажется совсем маленьким, беспомощным и уязвимым.
Птенчик в гнезде.
На доли секунды я таю и растекаюсь лужицей по деревянному, скрипучему полу, но потом вспоминаю, что гигантский папа — орел может клюнуть в темечко так, что мало не покажется. Инстинктивно протягиваю руки к сыну, но Тихон не отдает свою добычу. Качнув головой, несет его дальше, в одну из комнат.
— Не беспокойтесь, — шепчу в темноту, послушно топая по его следам. — Никитка спит как мент — не разбудишь.
— Почему «как мент»? — отзывается оскорбленно.
— Хмм, — замешкавшись, пожимаю плечами. — Не знаю, папа так говорит.
— Кто у нас отец?
Я спотыкаюсь на ровном месте, испугавшись его вопроса.
Зачем Тихону эта информация? Делаю паузу, не сразу понимая, о ком речь.
— Не его папа, а мой, — нервно хихикаю, очнувшись. — То есть дед. Он ветеринар.
— Значит, у вас семейный подряд? Ветеринарная ОПГ?
— Почему? Я же… — выпаливаю машинально, но вовремя осекаюсь. — Ах, да, точно. Я по стопам отца пошла, — произношу по слогам, чтобы он поверил, а я сама наконец — то запомнила и привыкла.
Никогда ещё завравшаяся акушерка не была так близка к провалу.
— Может быть, произведем рокировку? Батю твоего я к себе в питомник заберу, а тебя — вернем домой, — вздыхает он так тяжело, будто считает минуты до момента моего отъезда.
Я и сама не горю желанием находиться рядом с ним. Вот только мне по — прежнему некуда бежать, и я планирую просить тетю Аню дать мне какую — нибудь другую должность на базе. Да хоть уборщицей! Или дворником. Лучше снег чистить, чем искать контакт с закоренелым женоненавистником. Внеземная цивилизация скорее меня поймет, чем Дикарев.
— А чего вы так женщин боитесь? Мы не кусаемся.
— Ну да, только избы поджигаете…
— Я же извинилась, — бубню себе под нос.
Пропыхтев что — то непереводимое на своем зверином языке, Тихон толкает плечом дверь, заносит Никитку в спальню и осторожно, чтобы не разбудить, укладывает на необъятную кровать. Здесь все большое, как в доме трех медведей. Надеюсь, утром с похмелья после настойки Дикарев не станет реветь: «Кто лежал на моей постели?».
— На ночь останетесь в моей комнате, она самая натопленная и обжитая в доме, — сообщает Тихон, выпрямляясь и разминая мышцы.
Специально рисуется? Я и так уже все рассмотрела, пока мы по тайге носились. Оценила и даже потрогала. Хватит мне на сегодня зрелищ.
Однако, вопреки здравому смыслу, я останавливаю хозяина терема на пороге и участливо интересуюсь:
— А вы?
Вот оно тебе надо, Лиза? Может быть, он закаленный — и спит на улице с волками. У лесничих свои причуды…
— В собственном доме я уж как — нибудь найду, где приютиться. Тем более, акция разовая. Завтра вас здесь уже не будет, чемоданы особо не разбирайте, — кивает на сумки, небрежно сгруженные в углу. — Спокойной ночи.
И уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я некоторое время оторопело смотрю в пустоту.
Все, что произошло за этот вечер, не укладывается в голове. Затянувшийся ночной кошмар.
Хочется скорее лечь спать, чтобы забыть обо всем, но сначала я переодеваю сонного Никитку в пижаму, накрываю его одеялом и целую в щеку. Обычно только я укладываю его спать — с детства так повелось. Дело не в семейных традициях, а в том, что Золотареву всегда было плевать на ребёнка. Он относился к нему, как к котенку: «Сама завела, сама и лоток выноси». Я не спорила, а посвящала сыну каждую свободную минутку, пытаясь заменить ему обоих родителей.
Поэтому забота Тихона для меня в диковинку. Он хоть меня терпеть не может, но к Никитке относится внимательно и бережно. Мне кажется, из него получился бы хороший отец. Заодно бы очеловечился немного, а то совсем одичал в своей тайге.
Интересно, что с его родным сыном?
Снимаю с себя футболку, пахнущую чужим мужиком, вешаю ее на спинку стула. Наконец — то избавившись от тесного утягивающего боди, с удовольствием ныряю в простую домашнюю тунику с лисой на груди.
Потянувшись и встав на носочки, я наслаждаюсь свободой тела.
Женщина попадает в рай каждый раз, когда после тяжелого дня скидывает каблуки и белье. Для полного счастья не хватает горячего душа, но я не рискну попросить об этом Дикарева.
  
Привыкнув к полумраку, я прохаживаюсь по комнате, как воришка, стараясь не скрипеть половицами. Замираю у комода, зацепившись взглядом за старые семейные фотографии.
Как мило. Никогда бы не подумала, что найду такие сентиментальные глупости в берлоге сурового медведя. Хоть что — то человеческое ему не чуждо.