Портрет Дориана Грея

– Почему же? – устало спросил молодой человек.
– Потому что в наше время, – ответил лорд Генри, поднеся к носу позолоченный флакон с ароматическим уксусом, – человек в состоянии пережить все, кроме нее. Смерть и вульгарность остаются в девятнадцатом столетии единственными необъясненными фактами. Давай перейдем пить кофе в музыкальную гостиную, Дориан. Ты сыграешь мне Шопена. Тот, с кем сбежала моя жена, изумительно играл Шопена. Бедняжка Виктория! Мне она всегда была симпатична. Дома без нее пусто. Конечно, семейная жизнь – это не более, чем привычка, причем плохая привычка. Но человеку свойственно сожалеть об утрате даже самых плохих привычек. Возможно, о них-то как раз сильнее всего. Ибо они составляют весьма важную часть нашей личности.
  
Дориан ничего не ответил, но встал из-за стола и, перейдя в соседнюю комнату, сел за рояль. Пальцы его принялись блуждать по белым и черным клавишам. Когда принесли кофе, он перестал играть и, взглянув на лорда Генри, спросил:
– Гарри, а тебе никогда не приходило в голову, что Бэзила убили?
Лорд Генри зевнул.
– Бэзил был известный художник, но всегда носил дешевые часы. Кому понадобилось бы его убивать? Ему не хватало ума завести себе врагов. Не спорю, он гениальный художник. Но можно писать как Веласкес и быть редким занудой. Бэзил таким и был. Однажды, впрочем, он пробудил во мне интерес. Много лет назад он признался, что испытывает к тебе чувство безумного обожания и что ты стал главной темой его искусства.
– Мне очень нравился Бэзил, – сказал Дориан с грустными нотками в голосе. – Но разве не поговаривают, что он убит?
– В некоторых газетах так и пишут. Однако мне это предположение представляется маловероятным. Да, я знаю: в Париже есть жуткие места, но Бэзил не тот человек, который мог бы туда пойти. Он не был любопытен. И это его главный недостаток.
– А что бы ты сказал, Гарри, если бы я заявил, что убил Бэзила? – спросил молодой человек и пристально посмотрел на своего собеседника.
– Сказал бы, друг мой, что ты пытаешься играть несвойственную тебе роль. Всякое преступление вульгарно, а всякая вульгарность преступна. Ты не способен, Дориан, совершить преступление. Прости, если я своими словами задел твое тщеславие, но, поверь мне, это правда. Преступление – удел исключительно низших классов. Я не осуждаю их ни в малейшей степени. Вероятно, преступление для них – то же, что для нас искусство, просто способ проникнуться необычными ощущениями.
– Способ проникнуться ощущениями? Тогда ты, наверное, думаешь, что человек, однажды совершивший убийство, скорее всего, станет убивать снова? Только не говори, что я прав.
– Ах, все, к чему часто прибегаешь, становится удовольствием, – засмеялся лорд Генри. – Это одна из важнейших тайн жизни. Впрочем, я полагаю, что убийство всегда ошибка. Никогда не следует делать того, о чем нельзя побеседовать после ужина. Но оставим беднягу Бэзила. Хотелось бы мне поверить, что он и вправду нашел столь романтический конец, как ты предполагаешь, но не могу. Скорее всего, он свалился с омнибуса в Сену, а кондуктору удалось замять дело. Да, думаю, таков был его конец. Прямо вижу, как он лежит на спине в мутно-зеленой воде, а над ним проплывают груженые баржи, и длинные водоросли вплетаются ему в волосы. Знаешь, мне кажется, он больше не создал бы гениальных вещей. За последние десять лет его работы стали гораздо слабее.
Дориан глубоко вздохнул, а лорд Генри прошел в другой конец гостиной и начал гладить по голове диковинного яванского попугая, крупную птицу с серыми крыльями, розовым хохолком и хвостом. Попугай сидел, удерживая равновесие, на бамбуковой жердочке. Как только тонкие пальцы лорда Генри дотронулись до него, белые сморщенные веки в чешуйках опустились на черные стеклянные глаза и попугай принялся раскачиваться туда-сюда.
– Да, – продолжал лорд Генри, повернувшись к Дориану и вынув из кармана платок, – его живопись стала намного слабее. На мой взгляд, в ней что-то пропало. Исчез идеал. Когда вы с ним перестали быть большими друзьями, он перестал быть большим художником. Что отдалило вас друг от друга? Вероятно, он тебе наскучил. Если так, то он тебе этого не простил. Такой уж обычай у занудных людей. Кстати, что случилось с тем прекрасным портретом, который он с тебя написал? Не помню, чтобы я его видел после того, как он был закончен. Ах да, кажется, несколько лет назад ты говорил, что отослал его в Сэлби и его не то потеряли, не то украли по дороге. Ты так его и не нашел? Какая жалость! Вот это был настоящий шедевр! Помню, я хотел его купить. И теперь очень жалею, что не получилось! Он принадлежал лучшему периоду творчества Бэзила. Потом его работы превратились в странную смесь плохой живописи и добрых намерений, что всегда обеспечивает автору звание типичного представителя британской художественной школы. Ты подавал в газеты объявления о пропаже? Это следовало сделать.
– Не помню, – ответил Дориан. – Наверное, подавал. Однако мне портрет никогда не нравился, и я жалею, что позировал Бэзилу. Даже воспоминания о нем мне неприятны. Зачем ты про него заговорил? Он навевал мне удивительные строки из какой-то пьесы… кажется, из «Гамлета»… Дай-ка вспомню:
Иль, может, ты, как живопись печали,
Лик без души? [150]
Да, именно так я его воспринимал.
Лорд Генри усмехнулся.
– Если человек относится к жизни как к искусству, то он мыслит сердцем, а не рассудком, – ответил он, опускаясь в кресло.
Дориан Грей покачал головой и взял на рояле несколько тихих аккордов.
– «Иль, может, ты, как живопись печали, – повторил он, – лик без души?»
Его старший товарищ, откинувшись в кресле, глядел на него из-под полуопущенных век.
– Между прочим, Дориан, – после паузы произнес он, – «какая польза человеку, если он приобретает весь мир, – как там дальше? – а душе своей повредит?» [151]
Музыка резко оборвалась. Дориан вздрогнул и в упор посмотрел на друга.
– Почему ты задаешь мне такой вопрос, Гарри?
– Дорогой мой, – ответил лорд Генри, удивленно вскинув брови, – я спросил тебя, потому что полагал, что ты можешь дать мне ответ, только и всего. В воскресенье я шел через парк и неподалеку от Мраморной арки заметил небольшую толпу оборванцев, которые внимали очередному уличному проповеднику. Проходя мимо, я услышал, как он выкрикивает этот вопрос собравшимся. Сцена показалась мне весьма театральной. Лондон славится подобными эффектами. Дождливый воскресный день, нечесаный христианский проповедник в макинтоше, кольцо нездоровых, бледных лиц под ломаной крышей из мокрых зонтов и удивительная фраза, вырвавшаяся из его уст истерическим воплем, – все это было по-своему очень недурно и даже впечатляюще. Я хотел было сказать сему пророку, что у искусства есть душа, а у человека нет. Однако, боюсь, он не понял бы.
– Не надо, Гарри. Душа – это страшная реальность. Ее можно купить, продать, проиграть. Ее можно отравить или довести до совершенства. Она есть в каждом из нас. Я точно знаю.
– Ты абсолютно в этом уверен, Дориан?
– Да, абсолютно.
– В таком случае ты, должно быть, подвержен иллюзиям. То, в чем человек абсолютно уверен, никогда не бывает правдой. Отсюда обреченность веры и урок, который преподает нам любовь. Но как ты мрачен! Не будь же столь серьезным. Какое нам с тобою дело до суеверий нынешнего века? Нет, мы больше не верим в существование души. Сыграй мне что-нибудь. Сыграй ноктюрн, Дориан, и между делом тихонько поведай мне, как тебе удалось сохранить молодость. Тут должен быть секрет. Я старше тебя всего на десять лет, однако кожа моя пожелтела, я изможден и покрыт морщинами. А ты поистине прекрасен, Дориан. И сегодня как-то особенно очарователен. Я вспоминаю тот день, когда увидел тебя впервые. Ты был весьма дерзок, но вместе с тем очень застенчив и совершенно неотразим. С тех пор ты, конечно, изменился, но не внешне. Как бы мне хотелось узнать твой секрет! Чтобы вернуть молодость, я готов пойти на что угодно, за исключением занятий гимнастикой, ранних вставаний и добропорядочной жизни. Юность! С нею ничто не сравнится! А все разговоры о юношеском неведении абсурдны. Сейчас я прислушиваюсь к мнению исключительно тех, кто намного моложе меня. Они, похоже, ушли далеко вперед, и жизнь открывает им все новые чудеса. Что до людей пожилых, я им всегда возражаю. Здесь дело принципа. Спросишь их мнение о вчерашнем происшествии, и они с важностью сообщат тебе, что об этом думали году в 1820-м, когда носили высокие галстуки, верили во все и не знали ничего. Какую чудесную пьеску ты играешь! Интересно, не сочинил ли ее Шопен на Майорке, когда вокруг его виллы стонало море и в окна летели соленые брызги? Эта музыка потрясающе романтична. Какое счастье, что нам было дано единственное искусство, лишенное подражательности! Не останавливайся. Мне сегодня хочется музыки. Буду воображать тебя молодым Аполлоном, а себя – внимающим Марсием [152]. У меня есть свои печали, Дориан, – печали, о которых даже тебе ничего не ведомо. Трагедия старости не в том, что ты стар, а в том, что ты молод. Моя искренность иногда поражает меня самого. Ах, Дориан, как же ты счастлив! Какая изысканная у тебя жизнь! Тебе довелось испить сполна из всех источников, наслаждаться соком раздавленных языком виноградин. Ничто от тебя не скрылось. И все это значило для тебя не более, чем звуки музыки. Ты не стал хуже. Ты все такой же.