Портрет Дориана Грея
Дориан бросил на него быстрый взгляд и нахмурился.
– Нет, Гарри, – наконец ответил он. – Я добрался до дома почти в три часа.
– Был в клубе?
– Да, – сказал Дориан и прикусил губу. – Нет, я не то хотел сказать. В клубе я не был. Просто гулял. Не помню, что делал… Какой ты дотошный, Гарри! Тебе все время надо знать, кто что делает. А я всегда хочу забыть, что я делал. Домой я вернулся в половине третьего, раз уж тебя так интересует точное время. Забыл ключ дома, и слуге пришлось открывать мне дверь. Если нужны подтверждающие доказательства, можешь спросить у него.
Лорд Генри пожал плечами.
– Да какое мне до этого дело, дорогой друг! Пойдем в гостиную. Благодарю, мистер Чапман, хереса не надо. С тобой что-то произошло, Дориан. Расскажи, в чем дело. Ты сегодня сам не свой.
– Не обращай на меня внимания, Гарри. Просто я раздражен и сердит. Обещаю заглянуть к тебе завтра или послезавтра. Передай мои извинения леди Нарборо. Я не стану подниматься. Поеду домой. Мне очень нужно домой!
– Хорошо, Дориан. Надеюсь, увидимся завтра у меня за чаем. Герцогиня собиралась прийти.
– Постараюсь быть, Гарри, – сказал Дориан, уходя.
По дороге домой он чувствовал, что ужас, который ему как будто удалось заглушить, вновь вернулся. Случайные вопросы лорда Генри заставили его потерять самообладание, а сейчас ему надо было держаться с абсолютной невозмутимостью. Все опасные улики следовало немедленно уничтожить. Он зажмурился. Ему было жутко даже прикасаться к ним.
Однако другого выхода не было. Он это понимал и, запершись в библиотеке, открыл потайной шкаф, куда той ночью сунул пальто и саквояж Бэзила Холлуорда. В камине пылал яркий огонь, но Дориан подложил еще полено. Запах схваченных пламенем одежды и кожи был ужасен. На то, чтобы все уничтожить, у него ушло три четверти часа. Под конец, почувствовав слабость и тошноту, он зажег на медной курильнице алжирские благовонные свечи и обтер себе лоб и руки прохладным уксусом с мускусным ароматом.
Внезапно Дориан вздрогнул. В его глазах появился странный блеск, и он начал нервно кусать нижнюю губу. Между двух окон стоял большой флорентийский комод черного дерева, инкрустированный слоновой костью и синим лазуритом. Он смотрел на него так, словно тот вызывал у него восторг или ужас, словно в нем хранилось нечто желанное и в то же время почти ненавистное. Его дыхание участилось. Дориана неистово потянуло туда. Он закурил папиросу, потом бросил. Веки его опустились так низко, что густые, длинные ресницы почти коснулись щек. Но и с полузакрытыми глазами он все равно смотрел на комод. Наконец, встав с дивана, на котором лежал, он приблизился к комоду, открыл его и нажал на потайную пружину. Медленно выдвинулся треугольный ящик. Пальцы Дориана сами потянулись к нему, забрались внутрь и что-то схватили. Искомым предметом оказалась лакированная китайская шкатулочка, черная с золотом, весьма тонкой работы, по бокам украшенная волнистыми линиями и шелковыми шнурками, на которых висели хрустальные бусины и кисточки из сплетенных металлических нитей. Он открыл ее. Внутри поблескивала какая-то воскообразная зеленая масса, источавшая удивительно тяжелый и стойкий запах.
Несколько мгновений Дориан колебался, и странно-неподвижная улыбка не сходила с его лица. Затем, дрожа, хотя в комнате было очень жарко, он выпрямился и посмотрел на часы. Было без двадцати минут двенадцать. Он положил шкатулку на место, задвинул ящик и направился в спальню.
Когда в полночной темноте раздался бронзовый бой часов, Дориан Грей переоделся в одежду простолюдина и, замотавшись шарфом, выскользнул из дома. На Бонд-стрит он заметил кеб с хорошей лошадью и, подозвав его, тихо назвал адрес.
Кебмен покачал головой.
– Далековато, – проворчал он.
– Вот тебе соверен, – сказал Дориан. – Дам второй, если поторопишься.
– Ладно, сэр, – ответил кебмен. – Через час довезу до места.
Получив плату, он развернул кеб, и они быстро двинулись в сторону реки.
Глава XVI
Начал накрапывать холодный дождь, и уличные фонари стояли в его пелене, словно призраки в туманной дымке. Кабаки закрывались, разрозненные группки мужчин и женщин, толпившихся у дверей, были едва различимы. Из одних баров доносился ужасный хохот. Из других – шум драк и вопли пьяниц.
Полулежа в кебе с надвинутой на лоб шляпой, Дориан Грей равнодушно наблюдал омерзительные пороки большого города, временами повторяя слова лорда Генри, которые были произнесены в день их знакомства: «Врачевать душу чувствами, а чувства душою». Да, вот в чем весь секрет. Он не раз следовал этому правилу и теперь вновь прибегнет к нему. В опиумных притонах можно купить забвение, а в других, еще более ужасных, уничтожить воспоминания о старых грехах безумством новых.
Луна низко висела в небе, похожая на желтый череп. Иногда огромное бесформенное облако вытягивало свою длинную руку и скрывало ее. Газовых фонарей попадалось все меньше, а улицы становились у́же и мрачнее. Один раз кеб сбился с пути, и им пришлось с полмили ехать назад. От шлепающей по лужам лошади начал подниматься пар. Боковые окошки застилал серый, как фланель, туман.
«Врачевать душу чувствами, а чувства душою!» Эти слова так и звенели у него в ушах. Душа его, безусловно, была смертельно больна. Неужели и вправду ее могут излечить чувства? Пролилась кровь невинного. Чем можно это искупить? Нет, не найти ему искупления! Но если прощение невозможно, значит, остается забвение, и Дориан твердо решил все забыть, растоптать, раздавить, как давят укусившую гадюку. И в самом деле, какое право имел Бэзил говорить с ним в таком тоне? Кто назначил его судьею над другими? Он высказал ему ужасные, отвратительные вещи, которые нельзя было стерпеть.
С каждым шагом лошадь, казалось, плелась все медленнее. Дориан приоткрыл люк в крыше и крикнул кебмену, чтобы тот ехал быстрее. Мучительная жажда опиума грызла его изнутри. Горло горело, тонкие руки нервно сжимались. Он в бешенстве ударил лошадь тростью, после чего кебмен со смехом подстегнул ее кнутом. Дориан захохотал в ответ, и кебмен замолк.
Дорога тянулась бесконечно. Улицы напоминали раскинутую черную паутину. Монотонная тряска в кебе становилась невыносимой, туман сгущался, и Дориан вдруг почувствовал страх.
Они ехали мимо опустевшего кирпичного завода. Здесь туман чуть рассеялся, и можно было увидеть странного вида горны, по форме похожие на бутылки, с веерообразными оранжевыми языками пламени. При приближении кеба залаяла собака, и далеко в темноте закричала одинокая чайка. Лошадь споткнулась на дорожном ухабе, вильнула в сторону и перешла в галоп.
Вскоре они съехали с грунтовой дороги, и кеб вновь загрохотал по кое-как уложенной мостовой. Почти во всех окнах было темно, но время от времени на освещенных лампой шторах вырисовывались фантастические силуэты. Дориан разглядывал их с любопытством. Они двигались подобно чудовищным марионеткам, шевеля руками, точно живые люди. Дориан их ненавидел. Глухая злоба поселилась в его сердце. Когда кеб завернул за угол, какая-то женщина закричала на них из открытых дверей, а двое мужчин бросились им вдогонку. Преследователи пробежали ярдов сто, но кебмен отогнал их кнутом.
Говорят, что страсть заставляет нашу мысль двигаться по кругу. Поэтому неудивительно, что искусанные губы Дориана Грея с исступленной периодичностью вновь и вновь шептали пронзительные слова о душе и чувствах, пока он не нашел в них абсолютного соответствия своему настроению и не оправдал с помощью разума те страсти, которые, впрочем, и без такого оправдания определили бы его нрав. Его мозг, клетку за клеткой, заполняла одна-единственная мысль, и неукротимая жажда жизни, самое страшное из всех человеческих устремлений, придавала силы каждому трепещущему нервному волокну. Безобразие, некогда ему отвратительное, ибо оно придавало вещам реальность, по той же самой причине стало теперь ему угодно. Безобразие превратилось для него в единственную реальность. Грубые уличные скандалы, гнусные притоны, жестокое насилие развратной жизни, низость воров и подонков общества были более яркими по силе своей выразительности, чем все утонченные образы искусства и призрачные мечты поэзии. Именно это требовалось ему, чтобы достичь забвения. Через три дня он будет свободен.
