Портрет Дориана Грея

– Дорогой мой Гарри, дорогой мой Бэзил, вы оба можете меня поздравить! – сказал юноша, сбросив вечерний плащ с подбитой атласом пелериной и пожав им по очереди руки. – Никогда еще я не был так счастлив. Конечно, это произошло неожиданно. Все по-настоящему прекрасные вещи внезапны. Однако мне думается, что я ждал этого всю жизнь.
Он раскраснелся от возбуждения и удовольствия и потому был сейчас на редкость красив.
  
– Надеюсь, ты всегда будешь очень счастлив, Дориан, – сказал Холлуорд, – но не могу тебе простить, что ты не сообщил мне о своей помолвке. Хотя Гарри ты сообщил.
– А я не прощаю тебе опоздания к ужину, – вступил в разговор лорд Генри, с улыбкой положив руку на плечо юноше. – Давайте сядем за стол и оценим искусство нового шеф-повара. А потом ты расскажешь нам, как все произошло.
– Да особенно нечего рассказывать, – заговорил Дориан, когда они расселись за небольшим круглым столом. – Все случилось довольно просто. После того как я ушел от тебя вчера вечером, Гарри, я переоделся, поужинал в том итальянском ресторанчике на Руперт-стрит, в который ты как-то раз меня водил, и в восемь часов приехал в театр. Сибил играла Розалинду. Декорации, конечно, никуда не годились, а Орландо [37] был просто смешон. Но Сибил! Видели бы вы ее! Появившись на сцене в мальчишеском наряде, она была чудо как хороша. На ней был колет [38] болотного цвета, надетый поверх курточки со светло-коричневыми рукавами, тонкие коричневые чулки-шоссы на подвязках, изящная зеленая шапочка с ястребиным пером, приколотым брошью с камнем, и плащ с капюшоном на матово-красной подкладке. Никогда еще она не казалась мне столь изысканно-прекрасной. В ней жила нежнейшая грация, как у той статуэтки из Танагры [39], что стоит у тебя в мастерской, Бэзил. Волосы обрамляли ее лицо, словно темные листья белую розу. Что до ее актерской игры, то вы всё сами сегодня увидите. Она прирожденная актриса. Я сидел в своей обшарпанной ложе совершенно очарованный, позабыв, что нахожусь в Лондоне и что на дворе девятнадцатый век. Следом за своей любовью я блуждал в таинственной лесной чаще. Когда представление закончилось, я пошел за кулисы и заговорил с ней. Мы сидели рядом, и вдруг в ее глазах появилось выражение, которого я раньше никогда не замечал. Мои губы потянулись к ней, и мы поцеловались. Не могу описать, что я почувствовал в ту минуту. Мне показалось, что вся моя жизнь сузилась в одну-единственную точку, и там расцвели розы радости. Она вся задрожала – затрепетала, точно белый нарцисс. Потом упала на колени и стала целовать мне руки. Наверное, я не должен вам об этом рассказывать, но мне не удержаться. Наша помолвка, конечно, под большим секретом. Она даже не сказала своей матери. А я не знаю, как отреагируют мои опекуны. Лорд Рэдли наверняка начнет бушевать. Но мне все равно. Меньше чем через год я стану совершеннолетним и смогу поступать как хочу. Ведь, согласись, Бэзил, я правильно сделал, что нашел свою любовь в поэзии, а жену – в пьесах Шекспира. Уста, которые Шекспир научил говорить, шепчут мне на ухо свои тайны, меня обнимают руки Розалинды, и целую я губы Джульетты.
– Да, Дориан, наверное, ты прав, – медленно произнес Холлуорд.
– Ты встречался с ней сегодня? – спросил лорд Генри.
Дориан покачал головой:
– Я оставил ее в Арденском лесу и найду в саду Вероны.
Лорд Генри с задумчивым видом пил шампанское мелкими глотками.
– В какой же именно момент ты произнес слово «поженимся», Дориан? И что она тебе ответила? Впрочем, возможно, это вылетело у тебя из головы.
– Дорогой мой Гарри, я не считаю, что мы заключаем сделку, и официально не делал ей никакого предложения. Я сказал, что люблю ее, а она ответила, что недостойна быть моей женой. Подумать только, недостойна! По сравнению с нею весь мир для меня ничто!
– Женщины удивительно практичны, – пробормотал лорд Генри, – гораздо практичнее нас, мужчин. В подобных ситуациях мы часто забываем упомянуть о браке, но они нам непременно напомнят.
Холлуорд дотронулся до его руки:
– Не надо, Гарри. Дориану неприятно это слышать. Он не такой, как другие, и никому не принесет несчастья. У него благородная натура.
Лорд Генри посмотрел на Бэзила через стол.
– Дориану всегда приятно меня слушать, – ответил он. – Я задал свой вопрос по лучшей из возможных причин, а точнее, по единственной причине, оправдывающей любой вопрос, – из чистого любопытства. У меня сложилась теория, что именно женщины делают нам предложение, а вовсе не мы им. Правда, это не касается людей среднего класса. Но люди среднего класса отстали от жизни.
Дориан Грей рассмеялся, откинув голову.
– Ты неисправим, Гарри, но я не обижаюсь. На тебя невозможно сердиться. Увидев Сибил Вейн, ты поймешь, что человек, способный поступить с нею дурно, просто животное, бессердечное животное. Не понимаю, как можно захотеть опозорить человека, которого любишь. Я люблю Сибил Вейн. Я хочу вознести ее на золотой пьедестал и увидеть, как мир поклоняется этой женщине, и она моя. Что такое брак? Нерушимая клятва. Поэтому ты над ним насмехаешься. Не надо насмехаться! Я желаю принести нерушимую клятву. Доверие Сибил рождает во мне преданность, ее вера делает меня хорошим. Рядом с нею я сожалею обо всем, чему ты меня научил. Я становлюсь не таким, каким ты привык меня видеть. Я меняюсь: одно лишь прикосновение руки Сибил Вейн заставляет меня забыть о тебе и о твоих дурных, увлекательных, губительных и заразительных теориях.
– Каких же именно? – спросил лорд Генри, положив себе салата.
– О жизни, любви и наслаждении. В общем, обо всех твоих теориях, Гарри.
– Наслаждение – единственное, что стоит теории, – ответил лорд Генри своим неторопливым мелодичным голосом. – Но, боюсь, я не могу претендовать на авторство, ибо эта теория принадлежит не мне, а Природе. Наслаждение – это своего рода проверка, одобрение, которое мы получаем от Природы. Когда человек счастлив, он всегда хорош, однако хороший человек не всегда счастлив.
– Но кого ты называешь хорошим? – воскликнул Бэзил Холлуорд.
– Действительно, Гарри, – подхватил Дориан, откинувшись на стуле и глядя на лорда Генри поверх тяжелых соцветий лиловых ирисов, стоявших в центре стола. – Что для тебя значит «хороший»?
– Человек хорош, когда он пребывает в гармонии с самим собой, – ответил лорд Генри, дотронувшись до тонкой ножки бокала бледными изящными пальцами. – Диссонанс наступает, лишь когда ты вынужден жить в гармонии с другими. Собственная жизнь – вот что по-настоящему важно. Что касается жизни ближних, то, если человек желает быть моралистом или пуританином, он вполне может навязывать всем свои нравственные принципы, но не ими ему следует озаботиться. К тому же у индивидуализма есть более высокая цель. Современная нравственность предполагает признание правил жизни своего века. Я же считаю, что для любого культурного человека признание таких правил есть высшая форма безнравственности.
– Однако же, если человек живет исключительно для себя, Гарри, он неминуемо платит большую цену, – предположил художник.
– В наше время любая цена завышена. Думается мне, что настоящая трагедия бедняков в том, что они не могут себе позволить ничего, кроме самопожертвования. Прекрасные пороки, как и прекрасные вещи, – это привилегия богатых.
– Иногда приходится платить не только деньгами.
– А чем же?
– Я бы сказал, раскаянием, страданием… Или осознанием своей испорченности.
  
Лорд Генри пожал плечами:
– Дорогой мой друг, пусть средневековое искусство очаровательно, но средневековые чувства давно устарели. Конечно, их можно использовать в романах. Но для романов, вообще говоря, годится то, что не находит употребления в жизни. Поверь мне, ни один цивилизованный человек не станет сожалеть о полученном наслаждении, ну а нецивилизованные просто не знают, что такое наслаждение.