Папа, где ты был? (СИ)

Ваня вспыхивает. Кидается к мужику.
— Это я здесь живу с мамой и Лютиком!
Тот фыркает. Шумно дышит.
— Тебя же в детский дом сдали? — бурчит недовольно. — Как ты оттуда выбрался?
Меня цепляет. Бесит этот товарищ до темноты в глазах.
— Слышишь, мужик, а ты вообще кто такой? У тебя на комнату документы имеются? — уточняю спокойно. А у самого медленно поднимается изнутри не выплеснувшаяся на Филиппа злость.
  
— А тебе какое дело? — пыхтит толстяк. — Сестра моя двоюродная, Танька, того, — указывает на потолок указательным пальцем. — А с ее спиногрызом я нянчиться не собираюсь! У нас с ней уговор был — я никакого отношения к ее ребенку не имею. Комната эта теперь моя. Так что я ее сдавать буду. Денежка не лишняя, знаете ли. И если что — полы покрашены, а замок я сменил. В комнату просто так не попасть. Даже не пытайтесь.
Я прищуриваюсь. Ишь, ты, как у него все гладко!
— Стоп… а вещи Татьяны и мальчика где?
— Да на помойке давно! Вчера еще вывезли все и выбросили.
— То есть, человека еще похоронить не успели, а ты уже избавился от вещей и ремонт затеял?
— Как, не успели? Все успели. Там же, на месте и кремировали. Я все оплатил.
У меня отваливается челюсть. Какой бы не была неведомая мне Татьяна, а не хотелось бы, чтобы вот так, не по-человечески с ней поступили.
Ванька срывается с места. Расталкивает нас, бежит к двери.
— Лютик! — кричит в замочную скважину истошным голосом. — Ты там?
Тарабанит по двери ладошкой. Пытается в скважину рассмотреть хоть что-то.
Новый жилец уверенно расправляет плечи.
— Нет там ничего твоего, малец. Проваливайте по добру, по здорову, пока я вам не навалял.
Я резко толкаю его к стене. Сжимаю крепкими пальцами его жирную шею.
— Это ты мне навалять собираешься? — уточняю с яростью.
Тот молчит. Сопит, сверкает злобно маленькими глазками.
— Собака где? — цежу холодно.
— Что?
— Где собака? Та, что здесь жила?
— А… так, я ее сдал…
— Куда сдал?
— Час назад в клинику отвез, заплатил, чтоб усыпили.
— В какую клинику?
— Для животных, что в доме напротив.
— Зачем? В приют сдать не мог?
— Да ты эту тварь вообще видел, чувак?! Такую ни в один приют не возьмут!
Мне бы уловить в этих словах предупреждение, но я на эмоциях. В глазах темнеет. Хватаю его за толстовку, дергаю на себя.
— А ну, звони в клинику, живо! — рычу ему в лицо. — Если собаку усыпили, клянусь, у тебя будут большие проблемы с этой конурой! Я просто так твой самозахват не оставлю. Заявлю, что ты присвоил чужое.
Видимо, у претендента на жилплощадь рыльце все в хорошем пушку. Не ожидал он, что кто-то еще сюда явится. От ребенка избавился, от вещей законных жильцов тоже. Даже, мать его, полы покрасить успел! Вот урод…
Так или иначе, а лысый мудак в лыжном костюме достает свой мобильник и набирает номер клиники.
— Скажите, а собаку, которую я вам привез, уже усыпили?.. У нее появились хозяева, хотят забрать…
Я размахиваюсь и бью его по лицу. Изумленно ойкнув, он оседает по стене на грязный пол, а я забираю его телефон.
— Девушка, здравствуйте. Собака еще у вас? Пожалуйста, придержите ее, мы уже рядом. Скоро заберем.
— Вы уверены? — звенит женский голос. — Я, конечно, сейчас проверю, но…
— Уверен, — выплевываю слова. Жму отбой и швыряю телефон на круглое пузо осевшего на пол подонка.
— Пошли отсюда, — хватаю за руку сына.
Он молча идет за мной, почему-то икает. Поглядываю на него. Видимо, от стресса. Надеюсь, что собаку не успели усыпить. Потому что если успели, то… Дальше лучше не думать.
Когда мы с Ваней выходим из общежития, в многоэтажке напротив я замечаю горящую огнями вывеску «Ветеринарная клиника».
Мы торопимся. Перебегаем небольшую дорогу и оказываемся перед дверью.
Я толкаю дверь плечом, Ваня ныряет за мной следом.
— Лютик! — врывается в операционную, забыв надеть бахилы.
— Куда? — строго смотрит на нас ветеринар. У него прием — инъекция для кавказской овчарки с перебинтованной лапой.
Ваня теряется. Вертит по сторонам головой.
— Лютик… — зовет растерянно.
В соседней комнате начинает громко лаять собака.
Сын поворачивается ко мне.
— Это он! Папа, это он, — и тянет меня за руку к двери.
Я притормаживаю. Грудь обжигает странное чувство. Меня впервые в жизни назвали папой. И это… неописуемое ощущение. От него щемит сердце и жжет в глазах. Не понимаю, как за час я умудрился из заядлого холостяка превратиться в чувствительного болвана?
Медсестра посматривает на нас.
— Через пять минут его должны были усыпить, — произносит виновато. — Вы вовремя подоспели.
Она ведет нас к двери, за которой слышен лай. Открывает и запускает внутрь.
— Лютик! Родной… — Ванька со всех ног бросается к клетке, а я оторопело застываю на месте. В клетке сидит огромное мохнатое чудище размером с кавказскую овчарку. Один глаз голубой, второй карий. Цвет серо-буро-малиновый, не иначе. А еще он пахнет псиной.
Я нервно хватаюсь за дверной косяк. Боже, помоги мне…
  
Глава 10. Елена
 
Я веду машину по проспекту, впившись в руль с такой силой, что белеют пальцы. Я успела отвезти Катю к репетитору по математике, а потом на занятие в секцию по плаванию. Сейчас заскочила за продуктами и еду забирать Катю с плавания.
После стычки с Тихоновым прошло время, но я все равно никак не могу прийти в себя. Руки до сих пор дрожат противной мелкой дрожью.
В моей душе все смешалось. Там бурлит ужас от осознания того, что Тани больше нет, взрывается тревога за судьбу Вани и кипит злость на Тихонова за его черствость и хамство.
«Почему вы так ко мне относитесь? Чем я вам не угодила?»
«Всем!» — мелькают в голове обрывки воспоминаний. Его презрительный взгляд, идиотская ухмылочка.
Я провожу по лицу рукой. Старательно приглаживаю свои светлые волосы, всматриваюсь в свое отражение в зеркале. Странный он. С медсестрами флиртует, хотя многие из них выглядят внешне хуже, чем я. Что во мне не так? Может, он не любит блондинок? Или у него неприятие матерей-одиночек?
«Зачем я вообще о нем думаю?! Это же Тихонов! Он полный придурок! Богатенький докторишка, который строит из себя великого спасителя человечества!» — взрываюсь возмущением снова и снова. Но это не помогает. Его короткое: «Всем!» просто убило мою самооценку, которая и так была не слишком высока.
Дверь приоткрывается и на заднее сиденье ныряет Катюша.
— Мам, привет!
Выдыхаю. Заставляю себя улыбнуться.
— Привет, дорогая. Как прошло занятие?
— Как всегда. Ничего нового.
— Ладно, едем домой.
Я поворачиваю ключ в зажигании, и машина трогается с места. Некоторое время мы с Катей молчим, и я погружаюсь в свои мысли.
«Что во мне не так? Почему я ему не нравлюсь?» — накатывает снова и снова.
— Мам, как же быть? — нарушает молчание Катюшка. Нервно теребит замок на своей спортивной кофте. — Как спасти Ваню?
Я горько вздыхаю.
— Я не знаю, доченька… Правда, не знаю.
— А что, если твой начальник переведет Ваню в другую школу? Мы же тогда даже не сможем узнать, все ли с Ваней хорошо! Это… это ужасно, мам!
Она всхлипывает. С присущей девочкам ее возраста эмоциональностью начинает плакать.
Я шумно втягиваю грудью воздух. Бывает же такое совпадение! Тихонов — и отец Вани! А главное — Таня никогда о нем не говорила. Просто — родила для себя. И все.
Мы подъезжаем к нашей многоэтажке. Я замечаю свободный парковочный карман и сворачиваю туда.
Выключаю мотор. Катя выбирается из машины, бежит к друзьям из класса, которые кучкуются на лавочке у подъезда, а я просто сижу за рулем и таращусь на чахлые кусты в палисаднике.
  
В телефоне противно вибрируют сообщения. Заглядываю. Ага, активизировался чат нашего родительского комитета.
«Девочки, привет! Все в курсе про маму Зайцева?» — мелькает сообщение.