Узнавать Отражение (СИ)

— Слушай, по виду ты — чуть не бандит. А так рассуждаешь. Не хочешь в съезде поучаствовать?
— Да ну. Я смотрю, националистические тусовки сейчас не очень любят.
— А ты хочешь, чтобы тебя любили?
— Кто же любит бизнесменов?
— А чего тебе тогда нужно? Стать миллионером?
  
— Не обязательно, тут уж как получится. Чего я точно хочу — всегда узнавать отражение в зеркале.
— Это как?
— Тебе ли не знать, Петр? — засмеялся я. — Вот просыпаюсь я сейчас с бодуна, глянул в зеркало — все понятно. Павел Колесов, русский бизнесмен. А ты?
— Что я?
— Кого ты, Петя, видишь в зеркале? Латыша, революционера, русского патриота? Да и вообще, ты Гнатюк или Гнатюкас? А главное, Петр — ты вообще в зеркале отражаешься?
К его чести, он не обиделся на похмельный трёп, а засмеялся:
— С бодуна, Павел, все видят в зеркале одно — желание подлечиться. Вот когда нечем или негде… чего в том зеркале тогда только не увидишь.
— Вот! Так ты, Петр Игоревич, стопроцентно подтвердил, что русский. Европейцы не подлечиваются, а страдают.
— Зелёный ты, Колесов. Они, суки, мало того что похмеляются, они при этом осуждают тех, кто тоже похмеляется.
— Да я так-то понимаю тебя, Петь. За одно это ту Латвию разогнать надо. Но — без меня.
— Ладно, Паш, — мой попутчик глянул в окно, а потом на часы. — Скоро Ржев. Давай разбегаться. До Москвы выспаться еще можно…
За час мы уговорили на двоих бутылку. То есть у него осталось полбутылки, и у меня столько же. Их мы забрали с собой. У него — место в соседнем вагоне, а у меня в следующем за ним.
Я даже не успел ногой постучать проводнице, как она вышла из купе. Невнятно что-то бормоча на латышском, она открыла замок моего купе, отодвинула меня и ушла. А я откатил дверь.
Почти что в лоб мне уставился зрачок пистолетного ствола.
Я совсем не испугался, лишь удивился. «Макаров» у соседа я увидел в прошлой жизни лишь утром. Впрочем, в прошлой жизни я дрых до утра.
Поэтому я, не суетясь, зажег свет в купе. Мой попутчик, крепкий, плечистый, в майке, с накачанными руками, парень лет тридцати, кхекнул, кивнул и убрал ствол под подушку. Я закрыл дверь и уселся напротив.
— Нуууу тыыы и хххрапишь… — тягуче и как-то подвывая, сказал сосед, пристально глядя мне в лицо.
Это был первый раз в моей жизни, когда мне сказали, что спьяну я храплю во сне. Причем мне это сообщил глухонемой человек. Мой сосед — не то чтобы совсем глухой и немой, но простую человеческую речь он не слышит, читает по губам. А способность говорить ему ставили в специализированном рижском интернате для слабослышащих и немых. То, что я храпом мешаю спать даже глухому, ясное дело, не улучшило моего настроения.
В прошлый раз я поутру некоторое время не догонял странности попутчика. Но в этот раз я, тщательно артикулируя губами, ответил:
— Извини. Вчера перепил. Будешь, для поправки? — и я показал ему коньяк.
Он кивнул, вытащил из стакана ложку, дунул и поставил передо мной:
— Быыывает. Яяяяя проснууулся, тебяяя нееет. Нуу, дууумаю, и за мной придут сейчас… Тыыы нарыыытый быыыл… Иии яяя с паацаанами ииз ресторана, на поезд… Дляяяя вааагонной шпаааны — лууучшие ккккклиенты.
Я кивнул. Еще на вокзале, садясь в вагон, я, несмотря на состояние, обратил на них внимание. Трое великолепно одетых джентльменов навеселе. Двое провожают одного. Идеальные черные костюмы, белые рубашки с галстуками, ослепительные ботинки, черные кашемировые пальто, белые шелковые кашне. Несмотря на зимние минус десять на улице — аккуратные прически с идеальным пробором, то есть без шляп…
В общем, мы выпили и познакомились. И я снова выслушал то, что уже и так знал. Его зовут Вася. Не последний человек среди рижских людей с проблемами развития. Едет в Москву учинять справедливость. У какого-то выпускника рижского интерната хитрожопые социальные работники пытаются отжать квартиру его родителей:
— Ээээто ббеееспредел, Паааша. Нуууужно рааазобраться.
Пистолет он купил по дешевке у бухого интенданта с Булдерая (военный аэродром в Риге, рядом с гражданским аэродромом, — авт.). Если хочешь, держи визитку, подъезжай, порешаем.
Так и не допив коньяк, мы завалились спать дальше...
Утром все оказалось лучше, чем казалось. Чувствовал я себя нормально, по крайней мере, руки не тряслись. В окно ослепительно светило зимнее солнце. Проводница принесла чай.
Мы с соседом разлили остатки коньяка в чай и попрощались вполне сердечно. Он просил не пропадать, дескать, есть пара тем. Я заверил, что как только, так сразу. И первым выскочил на платформу.
У следующего вагона наткнулся на своего ночного собутыльника. Он тоже выглядел вполне авантажно и вовсе не напоминал спивающегося интеллигента. Скорее — солидный путешественник с большим чемоданом. Мы чинно поздоровались за руку. Он сообщил, что по выходным бывает в клубе на «Спортивной». Там выступает «Коррозия Металла», собираются русские люди, которым не все равно. Эдуард Лимонов, вот, вернулся из Штатов… Приходи, Паш, нужно вместе держаться… Я, пообещав, что как-нибудь — обязательно, пошел к вокзалу, чтобы перейти в метро «Рижская»...
В прошлой жизни я начал поправляться лишь с утра. Сошел с поезда в общем-то в неадеквате. Наверное, от этого совсем не думал, как мне поступить, а завис на неделю в общаге МХТИ, в Тушино. Прямо с вокзала приехал на тачке и неделю пил с тусовочными знакомыми.
В этот раз, находясь в сознании, я решил сделать то, что и следовало тогда сделать. В вестибюле метро зашел в телефонную кабинку и набрал номер. Когда на том конце сняли и невнятно буркнули, я сказал:
— Изя! Я в Москве.
— Пол! — почти мгновенно завопила трубка. — А я тебя повсюду ищу! Ты где?
— На «Рижской», только с поезда.
— Бегом ко мне! Я ставлю водку в морозилку!
— Дебил, бля. В холодильник ставь что угодно. А на столе должен стоять коньяк.
— Водка в морозилке, — я услышал, что на том конце и вправду топают и хлопают холодильником. — Коньяк, Пол, на столе! Жду через полчаса!
— Бегу.
Спускаясь в метро, я рассеянно думал, что, как ни крути, алкоголь — идеальный адаптер. Поначалу, не будь я с бодуна, мог бы и умом тронуться. А сейчас вполне спокойно разглядываю грязные полы метро, грязную, после уличной слякоти, обувь москвичей. Общий черно-серый цвет одежды пассажиров. И философски воспринимаю могучий перегар от стоящего рядом дяди.
И спокойно размышляю о том, что я, Павел Андреевич Колесов, за шестьдесят, не беден, опытен и вполне состоявшийся, угодил в начало 1992 года.
Да и сейчас я при деньгах. Для скорейшей погрузки сухогруза и отправки его в рейс Кот выдал мне прилично денег.
Портовые сборы — та еще история. Кинуть швартов с причала на судно в некоторых странах стоит больше штуки баксов. А я еще оплачивал собственную судовую механизацию, что припахал под погрузку, и стимулировал грузчиков.
Но времена сейчас странные. Европейских портовых сборов еще нет, официально — еще советские тарифы.
Короче, я сильно сэкономил. У меня в левом внутреннем кармане почти пять тысяч рублей, а в бумажнике — три с лишним тысячи баксов. Не пропаду, всяко.
  
А человек, которому я позвонил и к которому сейчас еду, — еще один мой армейский друг. Его зовут Фаис Дашкин. И он через несколько дней уезжает в США на ПМЖ.
В прошлой жизни я заколбасился в Тушино. Когда пришел в себя и позвонил ему, он уже улетел. Больше мы не виделись и даже не разговаривали по телефону. Поначалу доходили какие-то слухи через общих знакомых, а потом и они пропали.