Ледяная война (СИ)

Кабы впрямь в пути не околеть.
Бездорожье одолеть — не штука,
А вот как дорогу одолеть?
И у черта и у Бога
На одном, видать, счету,
Ты, российская дорога —
Семь загибов на версту…
Я в который раз пел песенку, которую уже даже Лефорт подпевал со своим неистребимым акцентом.
— Смею сказать, ваше сиятельство, — подал голос Алексашка Меньшиков, высунувшись с козел. — Мы уже не в России, на шведских землях. До Риги пять верст осталось.
  
— Вот я и говорю, что русские дороги, — ровным тоном сказал я.
Слова брошены небрежно, но цепкий взгляд и, по всему видно, слух боярина Прозоровского выцепили нужное. Русская Рига — вот одна из целей, которая стоит перед Россией. Этот город нам нужен. Или, скорее, нам нужен Рижский залив и контроль за островами, что как бастионы стоят при входе в залив.
Когда там еще Петербург образуется? И ведь строить его хотелось без надрыва, без сотен тысяч смертей в чухонских болотах. А выход в море нужен сразу же, как только начнется большая война.
Великое, особливое, полномочное, с правом принятия решений государственной важности и с письмами от русского царя ко всем правителям — в нескольких вариантах в зависимости от обстоятельств… Посольство начинало свою работу.
— Алексашка, а ну напомни господину Венскому, чтобы начинал сбор данных об укреплениях Риги, — приказал я.
— Господин Венский? Это что ль Глебка? — шмыгнул носом Меньшиков.
— Бум! — увесистый подзатыльник обрушился на непокрытую голову Алексашки.
Он тут же, словно бы и не заметил удара, приоткрыл дверцу и ловко спрыгнул на ходу кареты, растворившись в дорожной пыли.
— Озорной он. Токмо, как погляжу, зело смышленый и ловкий. Такого в денщиках имать — добро, — степенно произнес Прозоровский, поглаживая бороду.
— Я же просил вас, Петр Иванович, говорить со мной на голландском, — вздохнул я.
Да, вот так в пути изучаю, ну или совершенствую знания в языках. Удивительно, но Прозоровский все пять иностранных языков, включая и французский, знал весьма сносно. Умнейший мужик, старой закалки, но умом гибок.
Рига встретила нас свинцовым балтийским небом и таким же свинцовым, тяжелым высокомерием. Наш поезд из сразу десяти карет, сорока семи больших фургонов и двух рот охранения из преображенских драгун местные встречали с опаской. Шапки, правда, снимали, мяли в руках. Крестьяне в предместьях так и почти ничем не отличаются от других русских, боязливые и спину гнуть умеют отменно. Да все они русские. Пока еще просто не догадываются об этом.
У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью. Офицер, бледный юноша с надменным лицом, что-то долго лопотал по-своему, косясь на наших рослых преображенцев.
— Что говорит этот недокормыш? — спросил подъехавший ко мне Андрей Артамонович Матвеев, брезгливо морщась.
— Говорит, что шведский комендант не может пустить такую прорву вооруженных людей за крепостные стены, — перевел я, не вылезая из кареты. — Предлагают стать лагерем в форштадте. Либо сдавать фузеи и палаши.
— Собаки свейские! — вспыхнул Прозоровский. — Государево посольство в пригород гнать! Оружие сдавать! Да я ему сейчас грамоту царскую в глотку…
— Спокойно, Петр Иванович, — я положил руку на рукав боярина. — Нам сейчас шум ни к чему. Пусть думают, что мы стерпели. Нам же лучше. Спокойно поедем к воротам крепости, да и спросим. Ну не станут же они полить по нам.
Я выглянул в окно. У рва, заложив руки за спину, стоял мой братец Степан и, щурясь, разглядывал кладку рижских бастионов. Рядом с ним терся неприметный паренек — тот самый «господин Венский», он же Глебка. Хотя как можно называть «Глебкой» поручика-преображенца?
— Степа! — негромко окликнул я. Брат подошел, вопросительно подняв бровь. — Смотри внимательно. Как куртины сложены, где мертвые зоны у батарей, какой глубины ров.
— Понял, Егор, — Степан хищно усмехнулся в укороченную бороду. — Я им каждый камень срисую. Тут литье на пушках прескверное, судя по окалине. Медь экономят.
— Вот и славно.
У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью.
Пока Прозоровский через толмача, нарочито не показывал своего знания шведского, ссорился с бледным юнцом-офицером, отказывавшимся пускать «вооруженную орду» за стены форштадта, мы со Степаном и Глебкой Венским решили немного размять ноги.
Рижская фортеция не особо впечатляла. Я, как человек военный, сразу оценил трассировку бастионов. Сильно строили свеи, когда-то, но пока что бастионы были деревянными, как и большинство укреплений. Степан, зараженный моей страстью ко всяким инженерным хитростям, подошел к самому краю гласиса, щурясь на каменную кладку эскарпа.
— Смотри, Егор, — брат ткнул пальцем в сторону глубокого рва, поросшего жухлой травой. — Они куртины рваным камнем одели, а углы бастионов — тесаным. С деревом не соединили. Сюда ударить, так и пролом может быть.
— Ты, Степка, давно ли таким ученым розмыслом военных дел стал? — спрашивал я. — Да не маши так руками, шведы волнуются.
— Училси, — обиженно отвечал Степан.
Любит он поумничать. Но нужно отдать должное, что часто бывает прав. Светлая голова.
Венский, юркий и незаметный, скользнул было вниз по склону, но тут с гребня стены грянул густой, раскатистый грохот.
— Бах! Бах!
Два белых облачка порохового дыма выросли над парапетом. Пули с противным свистом ударили в землю буквально в трех шагах от Степана, выбив фонтанчики мерзлой грязи. И от меня недалеко свинцовые подарки прилетели. Суки…
— Назад! — рявкнул я, мгновенно сдергивая пистолет с пояса.
Наши преображенские драгуны, услышав выстрелы, взревели, лязгнули палашами, вскинули фузеи. Шведский караул у ворот ощетинился пиками. Воздух вмиг стал плотным, запахло кровью и большой политической бедой.
На стену вывалила гурьба солдат в синих епанчах, а следом, бряцая шпорами, к воротам выехал на рослом жеребце сам комендант Риги. Сухопарый, рыжий настоящий шведский аристократ, смотрящий на нас, как на немытых варваров. Суки…
Он что-то резко бросил своим солдатам, те опустили мушкеты. Затем комендант тронул коня и подъехал к нам на дистанцию пистолетного выстрела.
— Кто позволил вашим людям выведывать устройство крепости его королевского величества Карла⁈ — ледяным тоном, на прекрасном немецком произнес он, не утруждая себя приветствием. — Еще шаг к гласису, и мои мушкетеры будут стрелять на поражение.
Прозоровский задохнулся от возмущения, его борода затряслась:
— Да как ты смеешь, собака свейская! Мы — Великое Посольство царя Московского! У нас грамоты верительные! А ты в послов государевых палить удумал⁈ Мы суть и есть нынче государь в клятом граде твоем.
Я положил руку на плечо кипящего боярина, мягко оттирая его назад. Вышел вперед, глядя прямо в блеклые глаза шведа.
— Господин комендант, — спокойно, без тени эмоций, заговорил я по-немецки. — Мои люди лишь осматривали окрестности, разминая ноги после долгого тракта. Мы везем мир и добрые вести от нашего государя. Но встречать послов свинцом — это противно всем правилам европейского политеса. Мы запомним этот горячий прием в холодной Риге.
Швед скривил тонкие губы в подобии улыбки:
— Правила политеса, сударь, не распространяются на шпионов, вынюхивающих глубину наших рвов. Рига закрыта для прохода. В городе свирепствует лихорадка. Вашему посольству надлежит встать лагерем на пустыре у реки, сдать порох и не приближаться к крепостным веркам ближе чем на мушкетный выстрел. Таков приказ генерал-губернатора.
  
Он резко развернул коня и, не оборачиваясь, поехал обратно под своды ворот. Створки тяжело лязгнули, отрезая нас от города.
— Запомни эту морду, Степа, — тихо сказал я брату, пряча пистолет. — Когда придем сюда с пушками, я хочу, чтобы этот хлыщ лично ключи от Риги нам на серебряном блюде вынес. Нет, сука, в зубах. Даже если мы и рассматривали бы крепость, тон должен быть иным. Он через нас с Петром Великим разговаривал.