Ледяная война (СИ)

Причём никто не может объяснить, чем вообще занимается нынешний Пушкарский приказ. Где эта самая пушка, есть ли прототипы у неё, были ли попытки её создать? Молчат. Закрываются.
Он со мной не ругается, не оскорбляет, что ещё усложняет больше дело. Было бы иначе, да хотя бы поговорили бы на повышенных тонах, да этот спор дошёл бы до государя. Он любит решать всякие проблемы личностного характера между боярами, видимо, считая себя достаточно взрослым и мудрым человеком, чтобы влезать в межличностные конфликты умудрённых мужей.
  
Но нет. Меня просто игнорировали. И, признаться в этом царю, это стоило для меня определённого мужества.
— Нынче же вызову Шеина, и поговорим, что да как. И ты останешься и дождёшься, — сказал государь.
— Ваше величество, подобная ссора с этим господином приведёт к тому, что дело остановится. Он, конечно, послушает тебя, но придумает множество отговорок для того, чтобы ещё дольше не делать ту самую пушку, которую я жду, чтобы подать вам, ваше величество, предложение по изменениям в русской артиллерии, таким, которых нет ещё в Европе, но которые поставят наше артиллерийское дело на недосягаемую в нынешнем времени высоту.
— Как я разумею, ты не хочешь, чтобы он подумал, что это ты жаловался? — спросил государь.
— Ваше величество, ты уж прости, но как-то складывается так, что иные бояре — как те дети: то им не скажи, это им не сделай. Обидятся и все наперекор делают. Да и Бог бы с ними, но ведь дело превыше всего. И уж лучше так, хитростью обойти, но чтобы дело спорилось и сладилось, чем напролом и с грубостью, — сказал я.
— Да помню я наши уроки, объяснял ты мне это. Что к каждому нужен свой подход, рубить с плеча всегда успеется, — задумчиво говорил Пётр Алексеевич. — Ну пусть будет так, переговорю с ним. Ты же мне о той пушке уже не единожды рассказывал, поведай. Вот и спрошу, как дела обстоят, дам сроку не более месяца, чтобы было готово. Или там сложности превеликие есть?
Не хотелось мне говорить Петру Алексеевичу ещё, но на самом деле прототип единорогов у меня уже есть, и не один, а сразу пять пушек сделали. Может, показать Пушкарскому приказу? До этого не возникало такого желания.
Во-первых, если к одному и тому же проекту прикладываются две силы, которые обладают сравнимым изобретательским и инженерным потенциалом, то на выходе мы можем получить два проекта, одинаково жизнеспособных, что тоже хорошо, и наши войска двумя полевыми орудиями можно оснастить, трёх- и шестифунтовыми; или сделать из двух проектов один, но за короткое время наладить масштабное производство.
— Ну так что, ваше величество, скажете насчёт того, какие сведения я предоставил об Австрии? — возвращал я Петра Алексеевича к первоначальной теме моего доклада ему.
— Повелю Прозоровскому, дабы он вместе с фельдмаршалом Ромодановским быстро придумали, к чему это нам придраться, чтобы нарушить перемирие с турками и объявить им войну, — всё прекрасно уловил государь.
Не то что я никак не могу нарадоваться на Петра Алексеевича, да и не знал я его тем, каким он был в иной реальности, но что уж точно — сейчас передо мной умный и изворотливый правитель. Не смотри, что юнец — умеет найти нужное решение, достойное высокой дипломатии.
Ведь по всему выходит, что мы, вроде бы как, ещё и не узнали о том, что турки разгромлены, ну или получили достаточно серьёзное поражение, хотя до полного разгрома, как мне кажется, там ещё далеко, но объявляем войну османам. То есть мы в данном случае придерживаемся союзнических отношений в рамках Священной лиги. И как стало возможным, вновь включаемся в войну по своей воле, а не потому, что хотим примкнуть к победителю.
И тогда юридически нас уже никто не сможет обвинить в том, что Россия, дескать, вела сепаратные переговоры с османами и предала весь христианский мир. Всё будет выглядеть как хитрость русского царя, который облапошил османского султана, подготовился и теперь готов воевать.
— Государь, есть то, что теперь плохо лежит, — может, я слегка увлекался, и мой доклад сейчас выглядел словно бы урок.
— Ты про Подолье и Волынь, которые нынче принадлежат туркам, и то, что началось в Польше? Оттого они не смогут никак повлиять, чтобы мы не взяли те земли? — проявил догадливость Пётр Алексеевич, или не его это слова, — Об том и Прозоровский сказывал и Лефорт совет давал. Думаю я.
Я и сам знаю, что вопрос поднимался не только мной, но и некоторые бояре также выступали за это. Особенно Григорию Григорьевичу Ромодановскому хотелось устроить реванш Чигиринским походам, забрать у турок всё то, что раньше турки забрали у Польши.
— Крепко думать надо. Но я тебя услышал, — сказал государь.
— Тогда, ваше величество, ещё вот это, — сказал я, извлекая из внутреннего кармана ещё одну бумагу.
Это был доклад от моих шпионов, которых я заслал в Швецию.
Да, я начал действовать в этом направлении и пока, не сказать, что имел большие успехи, и похвастаться сетью агентов не мог. Как минимум уже потому, что не сказать, что они такие уж и молодцы и имеют доступ к важной информации.
Например, в Австрии у меня не было ни одного высокопоставленного офицера, который бы мог передавать информацию, однако бывший бургомистр Вены, которому я обещал в скором времени хорошее трудоустройство в России, вполне справлялся со своими обязанностями.
Ведь достаточно было увидеть, как прошло сражение, или что оно не закончилось, но понять кто выигрывает, чтобы доложить мне. Вот, ещё не отгремело сражение, а уже гонец одвуконь направился в Россию, без отдыха и с редкими перерывами на сон, летел, чтобы привезли сведения. Он доставил бумаги до ближайшего почтового отделения на территории русской державы.
А с учётом скорости передачи информации, когда после победы нужно обязательно пировать несколько дней, потом отходить от такого пиршества и лишь после думать, что делать и кому рассылать какие письма, ко мне информация отошла куда как быстрее.
Что касается Швеции, то там просто живут люди, которые знают, на что обращать внимание. В нынешних условиях крайне сложно скрыть приготовления к войне.
Например, если жить недалеко от военного городка, где будут тренироваться шведские воины, которые уже, как оказалось, имеют примкнутые штыки — уже своего рода маркер к перевооружению страны. А страна перевооружается всегда лишь для того, чтобы воевать. Иначе смысла нет тратить большие средства на оружие.
— Хочешь начать войну со шведом? — серьёзными, не своими, не подростковыми глазами посмотрел на меня государь.
— В этом году или через год, но воевать со шведом придётся.
— Знаю я, что к Балтике выходить нам нужно. Но пока ты не вернёшься с Великого посольства, никакой войны не будет, — припечатал государь.
— Как будет угодно вашему величеству. Но план на военную кампанию я вам в ближайшее время предоставлю. Бить нужно сильно, много где, неожиданно и так, чтобы выключить флот Швеции, — сказал я.
— Если ты мне такой план предоставишь, чтобы всё это сладить, то я фельдмаршалом назначу тебя, — усмехнулся Пётр.
Я ничего не отметил, лишь только поклонился и вышел из комнаты будущего императора.
У меня как раз ещё была назначена одна встреча через полтора часа, и здесь, недалеко, в лесу. То самое письмо… Нужно узнать, к чему и зачем мне сообщили такую тайну. И я, как ни размышлял, не мог придумать, что могут сделать хранители этого секрета, зачем это все? Хотят шантажировать меня? Не выйдет. Предать позором вдовствующую королеву Марию Казимиру? Ну и Фридриха Августа подставить, чтобы его не выбрали королем? Вот это возможно.
  
Человек от Сапег уже как месяц назад доставил письмо, сам собирался скрыться, конечно же, его отловили. Отпустили. И уже приехал тот, кто говорить уполномочен со мной.
«Дитя, которое у тебя, — плод греха жены Собеского и Фридриха Августа Саксонского», — всего-то было написано на целом листе бумаги.
И что из этого следует? Ни курьер, ни кто другой мне ответить не мог. В общем, не так чтобы я хоть кого-то и спрашивал. Не знает об этом даже и Аннушка.