Леди на одну ночь (СИ)

— Если Советы одержат победу, это скажется на всей Европе, — это прозвучало высокопарно (такими словами оправдывали свое участие в этой войне британские политики), но он и думал именно так. — Эта зараза расползется по всему миру.
Джудит пожала плечами:
— А ты думаешь, твое участие способно это изменить? Займись лучше делом, Эндрю.
И вышла из комнаты, уверенная в своей правоте и в том, что он последует ее совету.
29. Смена власти
Несмотря на уверенность Кирилла, что власть Советов продержится только месяц-другой, возврата к прежним порядкам в Архангельске не намечалось. Кирилл уже тяготился своей службой в конторе, потому что выходило, что работал он нынче на большевиков. Но и бросить работу не мог — потому что продукты с каждым днем дорожали, а поверенный тетушки, который прежде ежемесячно выдавал им пусть и небольшую, но стабильную сумму, в эти смутные времена предпочел уехать из Архангельска.
Так и получилось, что когда Шура зимой вернулась к разговору о своем поступлении на службу, брат уже не возразил ни словом. Правда, устроиться в гимназию у нее не получилось — новый, только назначенный директор встретил ее неприветливо.
— Простите, барышня, но нам сейчас совсем другие воспитатели требуются — в школах теперь станут учиться дети из самых простых семей, и учить их нужно будет не по старым учебникам, а исходя из требований нового времени. И преподавательский состав мы станем подбирать соответственно этим задачам. А вы, простите, из старорежимных — вам самой сперва переучиться нужно.
И всё-таки работу она нашла — правда, призналась в этом брату не сразу — боялась его реакции. И не зря боялась — узнав, что она изволит трудиться в доме одного из членов городского Совета, Кирилл закатил скандал.
— Шура, ты с ума сошла! Как ты могла опуститься до такого? — он отчитывал ее так, словно она пошла работать в публичный дом. — Ты разве не видишь, что они делают с Россией?
Она оправдывалась как могла:
— Я всего лишь присматриваю за его детьми — учу их читать и писать, кормлю обедом и вывожу в парк на прогулку. Это дети, Кирюша! Самые обычные дети!
— Я думал, представители нынешней власти полагают недопустимым держать прислугу. Не удивлюсь, если у них есть и кухарка, и личный водитель.
Да, и кухарка, и личный водители у товарища Борщевского были. Как и шикарная квартира в самом центре города в доме с белоснежными колоннами. Но при этом сам Павел Иванович был исключительно простым и неприхотливым человеком. Как и его супруга Надежда Тимофеевна, тоже работавшая в Совете. Они пропадали на службе с раннего утра до позднего вечера, и если бы не шустрая Антонина, бывшая в их доме и кухаркой, и горничной, и прачкой, Борщевские забывали бы поесть и поспать.
Когда Шура всё-таки заставала хозяев дома, они усаживали ее за стол, который делила с ними и Антонина, и интересовались, как у нее дела, не нужно ли ей чего, и каковы успехи Данила и Арины в скучном, но таком важном мире букв и цифр.
Надежда Тимофеевна была равнодушна к нарядам, и Шура, впервые попав в их дом, за хозяйку приняла сначала как раз Антонину. Но объяснить всё это брату она не могла — он только морщился и если и терпел ее работу, то лишь потому, что одного его жалованья им не хватало бы даже на продукты.
К концу весны снова заговорили о том, что войска Антанты вот-вот высадятся в Архангельске. Обстановка в городе накалилась до предела.
Даша боялась одна ходить на рынок, и Шуре приходилось ее сопровождать. По вечерам Кирилл делился с ними услышанной от кого-то информацией:
— Кемский уездный совет уже разогнан, его руководители расстреляны.
Даша охнула, и Шура укоризненно посмотрела на брата. А он усмехнулся:
— Это вынужденная мера. Эти голодранцы сами на нее напросились, захватив то, что им не принадлежит. И теперь вся мощь наших союзников будет направлена на то, чтобы об этой странице истории мы забыли как можно скорей, и власть вернулась в руки тех, кто имеет на нее законное право.
Переворот случился в ночь на второе августа. Похоже, действующая власть знала о скорой высадке союзного десанта вблизи города, потому что Борщевские теперь уже не приходили домой даже ночевать. По просьбе Павла Ивановича Шура в ту ночь осталась у них дома до утра, потому что Даша на несколько дней уехала в деревню, чтобы помочь родным с сенокосом.
 
Она проснулась от звуков выстрелов за окном. Дети мирно спали в своих кроватках, но она сама снова заснуть уже не смогла — канонада раздавалась всё ближе и громче. Она оделась и при тусклом свете свечи отыскала и детскую одежду. Когда кто-то постучал во входную дверь, схватилась за нож.
— Шура, откройте!
Она узнала голос Надежды Тимофеевны и отодвинула засов.
Обычно невозмутимая Борщевская была взволнована, и руки ее тряслись так, что она не удержала сумочку, и та упала на пол.
— Что происходит, Надежда Тимофеевна? Кто стреляет и где?
Женщина только мыкнула что-то в ответ и побежала в детскую.
— Спят они, Надежда Тимофеевна.
Но Борщевская уже будила сына и дочь, спешно и оттого не очень ловко натягивая на них рубашки и штаны. Шура кинулась ей помогать, но хозяйка мотнула головой:
— Уходите, Шура! Здесь сейчас слишком опасно. Белогвардейцы подняли восстание, и, боюсь, мы не сумеем его подавить. А значит, они придут сюда, в этот дом, потому что здесь — семьи тех, кого они считают врагами. Это не ваша борьба, Шура! Ступайте домой!
Но Шура всё-таки помогла ей одеть детей и только после того, как Борщевские сели в автомобиль, в котором Павел Иванович обычно ездил на работу, побежала домой.
Белые ночи уже ушли, на улицах было темно и страшно, и Шура уже жалела, что не дождалась утра в квартире Борщевских. Стреляли повсюду, и даже в маленьких переулках, которых она старалась держаться, метались туда-сюда чьи-то жуткие тени.
Несколько раз она отсиживалась в кустах, пропуская бегущих с оружием людей. Она не знала, кто это был — белые или красные, — и уже не надеялась добраться до дома.
На Покровской улице откуда-то из подворотни выскочил прямо перед ней высокий мужчина в фуражке. Окинул ее взглядом и грязно выругался. Она шарахнулась в сторону, но он не дал ей уйти.
— Что, курва, своих встречаешь? Хлеб-соль, поди, приготовила. Мы для тебя нехороши? Небось, брезгуешь? Тебе непременно благородных подавай.
Он держал ее за руку и дышал ей прямо в лицо — чесноком и перегаром. Его темные глаза были полны ненависти.
— Я не понимаю, о чём вы, — она сделала попытку высвободить руку, но это только привело к тому, что он выпустил из второй руки ружье, и оно с грохотом упало на булыжную мостовую.
— Сейчас поймешь, дорогуша, — вдруг ухмыльнулся он и рванул ворот ее наглухо застегнутой блузки. — Не одним господам сливки лакать.
Она закричала, но он быстро закрыл ей рот шершавой, пахнущей табаком рукой и прижал ее к стене дома, возле которого они стояли. Другая его рука торопливо задирала ее длинную юбку.
Она пробовала оттолкнуть его, вырваться из душных и грубых объятий, но он был гораздо крупнее и сильнее ее. На ее крик никто не отозвался, да она и не думала, что кто-то в такую беспокойную ночь осмелится выскочить на улицу, чтобы помочь незнакомой женщине.
Закончилось всё так же внезапно, как и началось — ее обидчик вдруг отлетел в сторону, отброшенный чьей-то еще более сильной рукой. В тусклом свете фонаря Шура разглядела еще одного мужчину — моряка в распахнутом бушлате.
— С офицерьем бы так воевал, как с бабой, — усмехнулся тот. — Да оружие подбери, может, для более славных дел еще пригодится, — и посмотрел на Шуру. — Не обидел он вас, гражданочка?
Она замотала головой, глотая солёные слёзы.
— Спасибо вам, — она замялась, не зная, как его назвать — господин, товарищ, гражданин. — Вас как зовут? Молиться за вас стану.
На губах моряка появилась улыбка:
— Василий. А что же, и молитесь — лишним не будет. И по ночам больше не разгуливайте.