Измена. Предателей не прощают (СИ)

Злюсь на сильных мира сего, к коим захотел примкнуть мой муж.
Это они играют по-крупному, стремясь к каким-то мифическим победам, завоеваниям, выигрышу. Они хотят денег, власти, роскоши, ради чего готовы на многое, на очень-очень многое. Готовы поступиться честностью, благородством, преступить черту.
Ростоцкий сказал, что все знали, что делает мой муж, но также он заметил, что я не дура. Так что я прекрасно понимала, что происходит. Кирилл погнался за хорошей жизнью, потому что хотел и мог. Потому что он достигатор. Потому что не соглашался никогда довольствоваться малым.
  
А я не остановила его. Да и могла бы?
Разве стал бы он слушать? Разве такие, как Кирилл Александров, властные альфачи с зубодробильным самомнением, слушают хоть кого-то? Скорее, сказал бы, что это всё для нас, для нашей семьи, для будущего наших детей.
Зажмуриваюсь, удерживая крупные слезы возле глаз, не хочу плакать.
Не хочу!
И жалеть себя не хочу, и оплакивать наш брак с Кириллом, которому однозначно пришел конец. Хочу во всем разобраться, да, и сохранить жизни. В первую очередь Максима. Но всё же мне интересно, какую роль играет во всей этой истории Рафаэль.
Вспоминаю, как он сказал, что он друг. А я считала его конкурентом мужа, по крайней мере, как-то Кирилл обмолвился, что, мол, Ростоцкий палки в колеса вставляет, но как там было на самом деле, кто же знает?
Может, он мне наконец расскажет?
Он привозит меня на окраину города, в загородный дом — двухэтажное строение с покатой крышей за крепким каменным забором.
Глушит машину, обращает на меня взгляд.
— Об этом месте никто не знает. Здесь ты сможешь отдохнуть.
— И сюда ты приведешь Максима? Привезешь же?
Он морщится снова от этого вопроса, а я не вижу смысла называть его на “вы”, поэтому перешла на “ты”, и также я не вижу смысла в этой таинственности.
— Лика… Я же сказал, что мальчик с отцом, твой муж не позволит случиться ничему плохому.
— У тебя нет детей, да?
Он меняется в лице, вижу, как сжимает кулак, скрывая свое напряжение.
— Нет.
Почему я слышу в этом коротком слове боль? Не важно. Не мое дело.
— Я не могу ни о чем думать кроме своего сына. Он должен быть рядом. И не говори мне успокоиться и верить, что с Кириллом он в безопасности, сам же сказал, дело жизни и смерти. Вытащил из больницы, сказав, что там меня могли убить, а Кирилл даже не поставил охрану. О чем это говорит?
Ростоцкий тихо хмыкает, в глазах поблескивает удивление. Чему он удивляется? Думает, что я настолько не в себе, что плохо слышала, что он мне рассказал? Да я вообще забыла о своем сотрясении, плюс мне укол сделали, я полна решимости всё разузнать и выработать план действий. Ненавижу быть несведущей. И ненавижу бездействие и беспомощность. Мне не двадцать, чтобы с тихой робостью заглядывать в рот крутым мужикам, обличенным властью. По большому счету, мне надо учиться самостоятельно решать все свои проблемы.
— Всё не совсем так, как ты думаешь. Насчет Кирилла и охраны.
— А как же?
— Это тебе, конечно, лучше у него спросить.
— Ты издеваешься?
— Нисколько. Поверь, если бы он мог, всё бы рассказал, а если не рассказал, значит оберегал тебя.
Оберегал. Не знаю, смеяться мне или плакать. Я была уверена, что мы во всем откровенны с Кириллом. Хотя, положа руку на сердце, разве хотела я вникать в большие “мужские” дела? Разве я вникала в схемы, в которых, как сказал Ростоцкий, знали чуть ли не все? Вот, взять хотя бы ту же Кристину! Она в курсе всех мужских дел, да? А я?
Я привыкла закрывать глаза на то, что делает мой муж.
Дозакрывалась!
Теперь для Александрова в порядке вещей держать меня в неведении.
— Он ничего не рассказывал, и вот мы имеем, что имеем, — развожу руками. — Скажи, почему ты подошел ко мне тогда, во время похорон?
“Давай, давай, Кристина, еще, вот так, девочка моя, еще…”
Снова и снова раздаются во мне слова, въевшиеся в подкорку.
Интересно, что слышал Рафаэль? Он слышал стоны Крис и подначивая моего мужа? Знал об их связи?
— Я сказал, что хочу по-дружески помочь.
— Ты не похож на альтруиста, прости, — замечаю со здоровым скептицизмом. — Я не верю в бескорыстную помощь. У всего есть цена.
Ростоцкий молчит какое-то время, потом ухмыляется. Его глаза говорят лучше слов — я угадала.
— Ты назовешь свою цену?
  
Глава 34
 
Лика
— А если моя цена — ты?
Смотрю на Ростоцкого, глазами хлопаю. Что он имеет в виду? О чем он говорит? Он ведь меня совсем не знает, зачем ему я? В качестве кого?
Его рот искажает усмешка.
— Давай пройдем в дом, Энджи. Там поговорим.
Энджи, он называет меня так, как уже давно никто не называл. Когда-то давно так мне говорил Кирилл, очень давно. Еще в те времена, когда я была на стажировке. Тогда, когда на корпоративе Кирилл обратил на меня внимание и хотел заняться сексом.
Рафаэль же тоже примерно в то время работал с Лозицким, если я ничего не путаю. Так?
Мне кажется, тогда еще они нормально общались, дружили. Что потом пошло не так?
Лозицкий приблизил Кирилла, стал ему доверять. Рафаэль ушел в тень, занялся своим делом, сначала не так успешно.
Ростоцкий завидовал Кириллу? Вспоминаю, что как-то давно мой муж говорил об этом.
Завидовал тому, что Кир проворачивает большие дела с Лозой, а сам Рафа топчется на месте, довольствуясь малым.
Да, именно так говорил Кирилл.
Может, Рафаэль вовсе не помощник? Может быть, я зря ему доверилась?
Поднимаюсь по ступенькам. Дом уже не кажется мне симпатичным. Он мрачный и старый. Дом на окраине. На отшибе. Если я буду кричать — кто услышит?
Дверь открывается с протяжным скрипом. Почему-то мне чудится, что тянет могильным холодом.
— Не бойся, Лика, всё будет хорошо.
Я не могу сказать, что я не боюсь.
Но меня морозит. Во что я ввязалась?
— Проходи, скорее.
Он буквально затаскивает меня в дом, хватая за локоть.
Вскрикиваю, потому что дверь закрывается и мы остаемся во мраке.
— Черт… Не могу найти выключатель, пошли дальше, в комнату.
В доме пахнет затхлостью, сыростью. Тут явно давно никто не живет. Мне хочется вернуться на улицу, сбежать отсюда, ругаю сама себя за то, что ввязалась в эту авантюру.
И Кирилла ругаю тоже. Всё это из-за него!
Его игры!
Отпустил бы меня и всё! Если ему так нужна эта стерва Крис… Я бы не стала мешать, и имущество его мне не нужно. Ничего не нужно, только мой сын.
И моя жизнь.
Жизнь, за которую сейчас очень страшно.
Мы заходим в комнату. Здесь тепло, пламя в камине беснуется, от него жар, свет и аромат приятный. Но всё равно внутри у меня ледяная пустыня.
И страх.
Потому что я вижу, что в кресле у камина сидит человек.
Это мужчина. Пожилой мужчина.
Он поворачивается, и мне кажется, я схожу с ума.
— Лозицкий?
* * *
— Где моя жена? Где ваша пациентка, я вас спрашиваю?
Понимаю, что бесполезно, скриплю зубами. Черт…
Что за…
Врач смотрит на меня уныло. Ему плевать. Как будто каждый день пропадают пациенты из платных палат.
— Что на камерах? — спрашиваю безопасников, которые уже подключились к поискам. Мы уже в кабинете охраны, на большом экране показывается запись.
— В палату к ней зашел доктор, лица не видно, вышла с ним.
— Это я вижу. Дальше?
— Дальше всё.
— Что всё? — выхожу из себя, бесит, орать готов. — Вышла куда? Делась потом куда?
— Шеф, я нашел.
Один из моих людей выводит изображение на экран.
— Одна из камер зацепила, остальные не работали.
Лика садится в машину. С ней мужчина, которого я сразу узнаю.
  
Ростоцкий.
Как же он так лоханулся? Сам за ней пришел. Данные с камер не убрал.
Или… или хотел, чтобы я увидел? Узнал?
Сука…
Достаю телефон.
Естественно “абонент не абонент”.