Измена. Предателей не прощают (СИ)

Его голос глухой, тяжелый, какой-то больной.
Словно вся эта ситуация для него из ряда вон. Наверное, так оно и есть. Кирилл не ожидал, что я узнаю о его позорной и грязной связи. И не ожидал, что я начну сопротивляться, не буду плясать под его дудку.
А я не буду. Не хочу. Почему он не понимает? Почему не хочет отпустить?
— Зачем я тебе? — таращусь на него.
Что он там себе придумал? Зачем меня удерживать?
  
— Лика, — Александров горько усмехается, — ты снова задаешь не те вопросы.
— А какие вообще вопросы я могу задавать? — вскидываюсь.
— Любые, — роняет уверенно, глядя на меня в упор.
Даже так?
— Любые? Ничего себе щедрость, — усмехаюсь, размышляя о том, о чем его расспросить.
И вроде сейчас есть шанс узнать, когда, как и зачем он связался с Крис и предал своего наставника, но мне не улыбается сейчас выслушивать, что она молодая сочная самочка, на которую у него встал настолько мощно, что он позабыл обо всем во время похорон. Или даже раньше. Еще при жизни Лозицкого, что вероятно.
Как и неинтересно мне выслушивать о том, что я постаревшая, унылая и скучная и без огонька. Или что там придумывают мужчины, чтобы оправдать измену?
“Ты перестала меня вставлять”. “Ты не умеешь того, что умеет она”.
А что они умеют, эти сучки, которые подставляются чужим мужьям? Умеют ртом, как пылесос? Дают во все места?
Всё это витает в воздухе и так! Ранит, не спорю.
Но одно дело — догадываться об этом, другое — слышать об этих неприятных фактах в лицо. Да и вообще, я просто не хочу ничего этого слышать! Мне плевать. Абсолютно плевать почему!
Умерла, так умерла.
Гораздо больше меня интересует сейчас другое. Главное. Вопрос о моих детях.
— Почему наша дочь поддерживает Крис?
  
Глава 28
 
Кирилл
Крис? Она спрашивает о Крис? О непутевой дочери, которая из милого ангелочка превратилась в капризную стерву и предала ее ради новой более молодой подружки? Думаю об этом, и снова хочется врезать себе, по башке дать.
За то, что я не сумел всё это предвосхитить.
Эта чертова белая палата и эта явно неудобная больничная койка, на которой лежит моя бледная после аварии жена, и я, только я во всем виноват.
По уму, мне надо упасть перед ней на колени, вымаливать прощения, уговаривать простить меня, но, черт побери, как ей всё объяснить так, чтобы поняла?
Ведь я же кругом виноват.
Сам!
Я сам, этими самыми руками, всё испачкал, испортил, и как мне теперь всё исправить, хрен разберешь!
Но я должен. Ради Анжелики, моего ангела, кого я заставил страдать.
Она прожигает меня злым, негодующим взглядом, но я-то вижу, как ей больно.
Моей девочке больно, она страдает.
А я, конечно, мудак, паскуда.
Она спрашивает о дочери, а я эгоистично злюсь!
Почему она не спрашивает у меня про Кристину?! Про мою связь с этой…
Ей неинтересно, как я спутался с этой сукой?
Да, вряд ли я бы стал рассказывать, зачем бередить…
Но, мать твою, неужели ее это не волнует?! Разве может не волновать?
Ей по хрену на меня как на мужика? Совсем по хрену? Почему?
Может, уже нашёлся кто-то, кто метит на мое место? Или…
Вспоминаю вчерашние похороны.
То, что мне совсем не понравилось.
Рафаэль. Эта сволочь, крутился рядом. Ухмылялся нагло.
Я в курсе, что Рафа слишком много знает.
В курсе, и это бесит!
Богатое воображение подкидывает дровишек в топку разгорающейся ревности, и я начинаю складывать пазл.
Сука, чувствую, что в нем что-то неправильно, но вдруг! Кто знает?!
Вдруг у нее что-то есть с Ростоцким? Кто-то же помог ей сбежать из нашего дома?
Мои безопасники пробили всех, кто был в машине, но это тупо посредники, исполнители. Заказчика они не знают.
Рафа… Рафаэль Ростоцкий.
Вдруг это она ему звонила? Я не верю в байку о тетке. Лика не поехала бы туда, где я сразу бы ее нашел, но она могла послушаться того, кто пообещал бы спасти ее. И сына.
Своему любовнику бы она как раз позвонила! Настоящему или потенциальному.
Взять сейчас у нее этот телефон. Пробить номер… Сделать это сейчас.
— Что ты молчишь, Кирилл? Отвечай!
О чем она? Сотрясение у Лики, но туман в голове сейчас у меня.
— Что? Что ты хочешь?
Так просто сейчас потребовать у нее телефон, но понимаю, что я еще сильнее себя закопаю, а я не хочу… Ничего, это никуда не денется, трубу пробью позже, а пока…
Ростоцкий. Рафа Ростоцкий… Рафа и моя Анжелика.
Думаю об этом, и меня кроет, перед глазами встает багряная стена гнева.
Она и Рафаэль?
Этот обмудок не стал бы просто так спасать чужую жену вместе с ребенком. У ублюдка всегда были какие-то свои цели, он всегда рвался к власти и влиянию, завидовал мне и, как хитрый шакал, ждал, пока более сильный хищник повалит жертву, прикончит ее, и тогда он вцепится в остатки падали. Урвет себе клок.
Я не считал его сильным соперником, а зря. Зря… И сам Лозицкий всегда любил повторять — нельзя недооценивать противника. Любого!
Сейчас расклад сильно изменился, и тот, кого я не рассматривал как конкурента, теперь может представлять опасность. Мой противник и моя жена…
Неужели они вместе и хотели объединиться против меня?
Я размышляю, а Лика ждет и смотрит так, будто от ответа зависит вся ее жизнь. Что ты хочешь услышать, милая? Вряд ли я тебя порадую.
— Почему Стася на стороне Крис?
— На стороне Крис? Что ты имеешь в виду?
Я сажусь на стул, широко расставив ноги, опускаю руки между ними и складываю в замок. Коробит от того, как Лика моментально реагирует на мои передвижения и двигается назад. Лишь бы меня подальше. Только некуда. За ней спинка кровати, и через нее не просочиться.
— Не юли, Александров. Ты сказал, я могу задавать любые вопросы. Как ты допустил, что наша дочь не только спуталась с твоей любовницей, но еще и выступает за нее? Ты считаешь это нормальным?
Ее голос дребезжит, звенит даже, и видно, как ее ранило предательство дочери. Может, не меньше моего. Да, мы оба предатели, и это невозможно отрицать.
— Я поговорю с ней.
— Поговоришь? — Лика горько усмехается. — Смешно. В комнате запрешь и телефон отберешь?
— У меня есть и другие способы надавить на нее, — цежу сквозь зубы, — я обо всем позабочусь, а ты лежи, восстанавливайся и не делай глупостей.
— То есть глупости можно делать только тебе? — вскидывается, глаза сверкают гневом. Она распаляется всё сильнее.
Рассматриваю жену прищуренными глазами.
Даже такая, в больничной ночной рубашке, она выглядит горделивым лебедем. Осанка, стать, точеный профиль. Она красавица, моя Лика. А когда злится, еще более красивая. Пальцы горят, так сильно хочется ее коснуться. Но я сам отобрал у себя это право. Начинаю дышать шумно, сжимать пальцы, этакая мантра самоуспокоения.
Только она не работает. Я срываюсь. Наклоняюсь вперед, говорю хриплым, низким шепотом, пытаясь достучаться.
— Прояви хоть каплю понимания, Лика!
— Понимания?! — выдыхает в шоке.
— Да, понимания. Ты не знаешь, что на кону и от чего я нас всех спасаю!
— Не знаю? Очень интересно почему! — раздражается. — Может, потому, что ты мне ничего не рассказываешь?
— Я ограждаю тебя от всей это грязи, зачем тебе это всё?
— Что это? Что всё? Кирилл, ты хоть послушай себя? Зачем тогда быть вместе, если какая-то часть твоей жизни выносится за пределы семьи? Зачем тогда это всё?
— Успокойся, у тебя сотряс, не надо нервничать, — пытаюсь снизить градус беседы, которую сам же инициировал, но Лику уже несет:
— Мне успокоиться? Да пошел бы ты куда подальше, спаситель! Когда вы с Крис стол ломали, тоже нас спасал? Может, тебе медаль дать или премию какую?
  
— Не ёрничай, от этого не легче, знаешь ли, дорогая? — шумно выдыхаю, сминая собственные пальцы до боли.
— А я должна облегчать тебе жизнь, Александров? Очень интересно, — Лика цокает языком и отворачивается к окну, и я вижу…