Белая горячка. Delirium Tremens
– Любой! – готовно подтвердил Мэн, подпрыгнул в воздух и звонко щелкнул пятками уже в воздухе.
– А если приказ преступный? – поинтересовался Бог.
– Что значит «преступный»? – изумился Мэн. – Мы люди темные, мы не могем знать, какой приказ преступный, а какой нет. Это ты нам уж пропиши сначала. Не укради там, не убий, не трахни кого постороннего. Тогда мы с превеликим удовольствием все в лучшем виде и изобразим. Правильно я говорю, Младший?
Младший, он же Исаак, согласно кивнул головой.
– Вот видишь, Господи. Так где та гора, на которой я должен замочить сынишку, кровиночку мою единственную! – и Мэн стал рвать на себе волосы.
– Не юродствуй, Мэн, – строго приказал Бог и вдруг неожиданно азартно выкрикнул: – Слушай мою команду! Отроков и осла оставь в укрытии, а сам вместе с Исааком, применяясь к складкам местности, выдвигайся к высоте 411.
– Слушаюсь! – выкрикнул Мэн, сделал кульбит, трижды шлепнув пятками, и скомандовал Исааку, приземляясь: – Равняйсь! Смирно! Бегом шагом марш! – и вместе с Исааком, применяясь к складкам местности, короткими перебежками двинулись к высоте 411.
Когда они добрались до вершины, обнаружилось, что они забыли дрова. Исаак поплелся за дровами. А Мэн обратился к Богу:
– Во! Видишь, Господи, как я тебя люблю!
– Увижу, когда ты принесешь в жертву мне сына своего Исаака!
– Да принесу, принесу! – вздохнул Мэн. – Но ведь это, е… твою мать, мой любимый сын, Господи…
– Прежде всего, Мэн, не упоминай моей матери. У меня ее никогда не было. И я об этом постоянно грущу. А во-вторых, какой смысл в жертве, которая тебе безразлична?
– Это так, – поник головой Мэн. – Хотел бы я посмотреть, как бы ты отдал в жертву своего любимого сына…
Бог тяжело вздохнул!
– Может быть, Мэн, ты когда-нибудь это увидишь. Это произойдет. Не скоро, но произойдет. На страшные муки обреку я сына своего. Дабы он, смертию смерть поправ, открыл вам путь в мое царствие. Хорошо сказано, – похвалил себя Бог, – вернешься домой, запиши.
– Обязательно. А какой путь откроет своей смертью мой сын Исаак, сокращенно Младший? – ударил словом Мэн.
После некоторого молчания Бог произнес загадочные слова:
– Ты куда меня ведешь, такую молодую? Я в кусты тебя веду, иди не разговаривай… Не разговаривай, Мэн, не разговаривай…
В это время подошел Исаак с дровами для собственного всесожжения. Мэн уложил Исаака на спину, подмигнул, левой рукой схватил за курчавые волосы и откинул его голову назад. Кадык Исаака нервно дергался, тускнеющие глаза пытались найти глаза отца.
– Не боись, Младшенький, – шепнул Мэн и стал шарить в складках хламиды в поисках ножа.
– Ах ты, Господи, нож-то мы дома забыли! Прости нас, Господи, неразумных, беспамятных… Пропили память-то, вот нож-то и позабыли!..
И тут в протянутой к Богу правой руке появился острый сверкающий нож. Лицемерно-покаянные крики Мэна застряли в глотке.
– Вот тебе нож, Мэн, – проникновенно произнес Бог, – не надо накалывать Господа твоего…
Глаза Мэна потухли. Он посмотрел в глаза сына, потом поднял глаза вверх.
– Прости меня, Господи, – безнадежно сказал Мэн. – Прости и ты меня, Малыш…
И Мэн взмахнул ножом. И когда сверкающий нож уже почти впился в горло Исаака, рука Мэна помимо его воли разжалась, и нож опустился на землю рядом с головой Исаака. А через секунду и совсем исчез. Мэн проглотил всхлип, унял трясущиеся руки и поднял голову к небу.
– Милостив ты, Господи… – выдохнул он в голубое-голубое небо.
– Нет, Мэн, – выдохнул из голубого-голубого неба Господь, – я суров. Я очень суров. Но ты уже доказал мне свою любовь.
– Чем же, Господи? – размазывая по щекам слезы и сопли, вопросил Мэн Господа.
Бог помолчал с секунду, а потом ответил жестко:
– В одно из мгновений, Мэн, ты в мыслях своих уже убил Исаака. Этого достаточно.
Мэн опустил голову и прошептал пустым голосом:
– Я люблю тебя, Господи…
– Я тоже люблю тебя, Мэн, – так же пусто ответил Бог. – Возвращайся к своим шатрам. Возвращайся к племени своему и Жене-Медсестре своей. Верни сына ей, единственного ее сына, ее возлюбленного. Ибо, кроме него, у нее ничего не осталось.
Мэн встал с колен, поднял Исаака, стряхнул с него пыль, отловил отроков, забавляющихся с ослом, и отправился из земли Мориа к шатрам своим, к племени своему и к Жене-Медсестре своей с сыном ее единственным, сыном ее возлюбленным Исааком, кроме которого у нее, вопреки словам Господа, был он, Мэн…
Около шатра Мэна на сухой земле, поджав под себя ноги, сидела Она. На ее сухих щеках не осталось и следов от слез. Она уже давно поняла, что ее материнские дни закончились, что сына ее Исаака уже нет в живых, что муж ее, Мэн, уже никогда не родит ей сына. Потому как чрево ее уже не могло плодоносить. И когда Мэн подвел к ней сына ее единственного, сына ее возлюбленного Исаака, она упала на колени, поочередно обнимая колени Мэна и сына своего Исаака. И высохшие глаза ее источали слезы.
Горели костры, лилось вино и сикера, в темное небо поднимался запах жареного мяса. И Мэн вошел к Медсестре. Ее костлявое тело подалось к нему навстречу, на висячих грудях набухли соски. Ноги, на костях которых не осталось плоти, раздвинулись, облысевший лобок выгнулся к члену Мэна. Но вялый член Мэна так и остался вялым. Сто десять лет было Мэну, и простатиту его было восемьдесят. И сил у Мэна, чтобы войти в лоно Медсестры, быть не могло… И острая жалость возникла в сердце Мэна к Медсестре-Жене его. Жалость за позднего ее сына Исаака, жалость за то, что он чуть было не отнял его у нее, жалость за то, что часто уходил от нее к наложницам, оставляя одну в шатре, жалость за то, что он не может выполнить ее последнее желание.
И тут Мэн услышал вздох, в котором ему почудились слова:
– Соберись, Мэн…
И член у Мэна сам собой зашевелился, стал расти в размерах, затвердел и вошел в Медсестру свою. Обнял Мэн ее и почувствовал, как кости ее обрастают мясом, как сжимают его бедра ее тугие ноги, как тянутся к его губам ее сочные губы. И мало стало Мэну одного его члена, мало, чтобы возблагодарить жену свою за долгую и тяжкую жизнь с ним. И тогда каждый палец на руке его стал членом, и каждый палец на ноге его стал членом, и каждый волос на груди его стал членом, и даже во лбу член вырос. И всеми членами любил Мэн молодую Жену, и каждому члену его она нашла место в теле своем.
А за стенами ночь ханаанская дышала восторгом сладострастья. В шатрах мужья познавали жен, жеребцы в загоне громоздились на кобылиц, с ревом изливали в верблюдиц сперму могучие верблюды, кричали от страсти ослы.
Каждый нашел себе каждую. Дрожала земля, стонала от наслаждения и, наконец, с освобождающим воплем выгнулась навстречу Господу, отцу и мужу своему.
Мэн лежал на прохладной земле, отдыхая. Члены на его теле опадали, как увядшие лепестки роз. (Эта метафора напоминала дни в далекой юности Мэна, когда он минут двадцать увлекался поэзией Серебряного века, чем и объясняются некоторые красивости в предыдыщей и последующей частях повествования.)
Итак, членоувядающий Мэн лежал на прохладной земле, когда к его ногам подошла его Чернокожая рабыня и робко прикоснулась к последнему члену Мэна. Тот, как и следовало ожидать, к прикосновению отнесся индифферентно. То есть абсолютно никак. Не встал, короче говоря. Мэн пытался вызвать в себе желание, но оно оглохло и не откликалось.
Чернокожая рабыня, волею судеб оказавшаяся чужой на земном празднике эякуляции, умоляюще смотрела на Мэна. Мэн тяжело вздохнул, мягко положил ее на землю, раздвинул ей ноги и языком проник в ее тело. Чернокожая рабыня благодарно вздохнула.
– Ты что, Мэн, – раздался голос Господа, – совсем забылся?
Но Мэн не отвечал, продолжая языком овладеватьЧернокожей рабыней. Это было чувство, совершенно не имеющее отношения к плотскому удовольствию, которое сопровождало Мэна во всех его взаимоотношениях с женщинами.
– Перестань трахаться, – повысил голос Господь, – когда с Богом разговариваешь!