Парторг 4 (СИ)
Когда мы приехали в Блиндажный, я сразу же понял, что разговор с Гольдманом, это не просто так: Иван Петрович нас ждал. За время нашего отсутствия наш блиндаж капитально перестроен, он теперь на четырех человек: в нем три как бы маленькие комнаты, две спальни на два человека каждая и относительно большая общая комната, в которой установлена капитальная буржуйка.
На входе сделан тамбур, а так как он изначально был очень широким, то появилась и небольшая, достаточно капитальная стена с настоящим одностворчатым распашным окном. В блиндаже есть электричество, но оставлены и масляные лампы для аварийного освещения, мало ли что. Есть и телефон, притом не времянка, а уже нормальная телефонная линия. Связисты понемногу начали восстанавливать нормальные телефонные линии, Москва сумела обеспечить город новым оборудованием связи, и дело теперь за малым: всё восстановить, максимально устанавливая новое оборудование.
Иван Петрович, хотя и сделал вид, типа, а что такого, Георгий Васильевич, тут все так и было, да и вообще я ничего не знаю, ведь просто мимо проходил, но свою довольную улыбку скрыть не смог. Она расползалась по его лицу, несмотря на все усилия изобразить полное безразличие.
— Партизаны вы все, однако, — попытался я говорить как можно строже.
Но, конечно, у меня ничего не получилось, почему-то набежали слёзы, и я только смог выдавить:
— Спасибо, братцы. И чья это была инициатива, интересно бы знать?
— Товарища Андреева и его супруги. Ксения Андреевна очень на всех ругалась, — Иван Петрович раздраженно махнул рукой, — вот балбес я, все-таки проболтался.
— Не переживай, Иван Петрович, мы тебя не выдадим, — я постарался сделать серьёзное лицо.
— Надеюсь, — пробурчал Иван Петрович, — а теперь давайте сначала в баню. После такой работы надо привести себя в порядок, а потом уже всё остальное.
Ровно в восемь вечера, когда мы после бани еще успели, как белые люди, поужинать в одной из столовых, Иван Петрович опять пришел к нам в блиндаж.
— Георгий Васильевич, у меня приказ, вы должны в двадцать часов позвонить товарищу Андрееву, — сказал он официальным тоном.
Я подошел к телефону, снял трубку и попросил соединить меня с кабинетом Виктора Семёновича. Виктор Семёнович, видимо, звонка ждал и практически без какой-либо паузы начал говорить:
— Довожу до вашего сведения, товарищ Хабаров, что ваше персональное дело рассмотрено на бюро горкома, принятое нами решение поддержано городским государственным комитетом обороны. Мы пришли к выводу, что ваша работа на износ до добра вас не доведет и поэтому решили. Завтра у вас начинается двухсуточный отпуск. На работу вы имеете право выйти только четвертого июня 1943 года в восемь ноль-ноль. Впредь вы должны ежедневно отдыхать не менее шести часов в сутки, ваш рабочий день не может превышать двенадцати часов. Раз в неделю у вас должен быть выходной. По такому графику вы должны будете жить до момента получения полного среднего образования, а потом, после перерыва, до получения высшего.
Виктор Семёнович сделал паузу и уже нормальным, не официальным тоном продолжил:
— Нам каким-то образом надо срочно вернуть из эвакуации наши три института и три техникума: механический, индустриальный и строительный. Я сегодня, когда вернулся из Спартановки, беседовал с товарищем Вознесенским. И мы с ним обсудили и эту тему. Как только будут созданы минимальные условия, институты и техникумы начнут возвращаться. Мы тут уже прикинули, наверное, первым на очереди будет мединститут. Наши доктора говорят, что для старших курсов можно организовать обучение на базе уже существующих больниц и госпиталей. Институт был эвакуирован очень рано, добровольцами брать его сотрудников и студентов было запрещено, так что с кадрами у них всё более-менее. А как остальные, брат, тут от тебя зависит.
Виктор Семёнович, видимо, положил трубку на стол и распорядился кому-то находящемуся в его кабинете:
— Принесите полученные телефонограммы, — слышно было, конечно, так себе, но я отлично разобрал всё, что он сказал.
Послышался шорох бумаги, чьи-то шаги, потом опять шорох, и Виктор Семёнович вновь взял трубку:
— А теперь слушай. Значит, так. Тебя как автора уведомляют, что получение патентов на ваше изобретение в США и Великобритании успешно завершено. В Англии пока о его производстве речи не идет. А в Америке производство будет запущено в ближайшие недели. Четверть выпущенного будет поставляться в СССР. Кроме этого, по требованиям советской стороны будет осуществляться бесплатная поставка дюралюминия для максимального производства ста тысяч протезов в год. Кроме этого, есть закрытые статьи соглашения, о которых тебя принято решение не информировать в силу их секретности в настоящее время. Секундочку.
Виктор Семёнович сделал паузу, и я явственно услышал шорох бумаги.
— Теперь о твоих личных просьбах или требованиях, не знаю даже, как их назвать. В ближайшие дни в Сталинград про твою душу приедет представитель американского посольства. Он член высокопоставленной американской семьи, вроде как дядя этого молодого американца, из-за ультиматума которого своим родителям вся эта каша и заварилась. Ему и еще кому-то наши дипломаты вручили твои протезы. Вот этот дипломат и приедет, чтобы всё обсудить, сколько и чего тебе надо для сельского хозяйства. Всё это будет бесплатно, за счет семей, чьи дети получили протезы. И последнее. В Нью-Йорке под погрузкой уже стоит транспорт, который, в том числе, доставит сантехнику, кабели, провода и разные выключатели с розетками для Сталинграда. Поздравляю тебя по поручению товарища Вознесенского и от себя лично. Отдыхай и давай грызи гранит науки.
Виктор Семёнович положил трубку, а я еще несколько минут держал свою в руках, пытаясь до конца понять всё, что он мне сказал. Нет, сегодня определенно великий день. Утром товарищ Андреев рассказывает нам о решениях, принятых на государственном уровне касательно нашего завода. А сейчас я услышал то, что касается лично меня, хотя как можно говорить «лично меня». Это тоже касается всех, всего города, всей страны. Осталось только получить положительные известия из Азербайджана, и тогда можно будет сказать, что всё складывается как нельзя лучше.
Минут через двадцать я наконец-то пришел в себя, и мы с Андреем сели за учебники. Он оказался очень даже прилично подготовленным и образованным человеком. Я не вижу каких-либо проблем для себя пока в большинстве предметов, кроме трех: немного истории и достаточно капитально географии. И настоящий Георгий Хабаров 1924 года рождения с немецким не то что не дружил, но сдать его экстерном будет очень и очень трудно. А вот историю с географией подтянуть будет не сложно. А всё остальное без каких-либо проблем, кроме одной: мои знания химии и физики явно выходят за пределы нынешних знаний образца 1943 года. Придется быть осторожным, чтобы не наговорить лишнего на экзаменах.
Михаил получил два дня выходных, а Кошевой, конечно, остался. Его службу никто не отменял, и с Блиновым они эти дни будут меняться, как положено, и ночевать, конечно, в нашем блиндаже. В двенадцать ночи я решил, что пора спать. Почему-то у меня была уверенность, что со сном будут проблемы, но как приятно было ошибиться. Я, наверное, только положил голову на подушку, как сразу же заснул.
Проснулся я около девяти утра и сразу же начал размышлять, как бы мне попасть на стройку, но уже сменившийся Блинов только отрицательно покачал головой.
— И не мечтайте, Георгий Васильевич, у меня приказ даже применять силу, если вы решитесь нарушить и попытаетесь куда-либо поехать. Только чрезвычайное происшествие, да и то с санкции горкома партии, — грозно пресёк мои поползновения товарищ лейтенант Блинов. — Так что даже не пытайтесь меня уговорить или обмануть. Приказ есть приказ.
Поэтому после непродолжительных размышлений я предложил Андрею после завтрака осмотреть местные строительные достопримечательности, потом сходить на Волгу и сесть за учебники. День надо провести с пользой, раз уж на стройку не пускают.