Парторг 4 (СИ)

— Именно так, Георгий Васильевич, — обрадованно подтвердил Беляев и продолжил. — А наши потребности сейчас, вот смотрите расчёты Степана Ивановича, — он положил передо мной несколько листов, исписанных цифрами, — практически равны тому, что было поставлено за всё время на судоверфь. Это кровля, перекрытия, окна, двери, полы и различные настилы. И лес для этого нужен сортовой. Необходимые объёмы на Ермана поставляются. Если не будет отвлечения их мощностей на другое, то они нас обеспечат. Конечно, при условии сохранения объёма поставок качественного сырья.
  
— А прекращение отвлечения их мощностей на другое подразумевает прекращение производства бараков? — предположил я. — И вообще всего деревянного домостроения в городе.
— Совершенно верно, Георгий Васильевич, — подтвердил Кузнецов, внимательно слушавший нашу дискуссию.
— А вытянем мы без бараков и деревянных домов? — засомневался я. — Люди массово живут в землянках.
— Вытянем, — неожиданно уверенно заявил Беляев. — Я с народом поговорил. Люди говорят, что проще, дешевле и самое главное быстрее восстанавливать частные дома и строить новые, используя саманные технологии. То, что называют опилкобетон или арболит. Теже большие блоки разрушенных зданий и, конечно, старый кирпич. Для этих целей отлично подходит цемент Челиева, которого у нас производится уже изрядно и дедовские известковые растворы. Главная проблема, быстрое изготовление блоков из опилкобетона, сбор и доставка годного материала с развалин. Но я уверен, что за пару недель мы это наладим. В первых числах июня у нас будет резкое ускорение восстановления частного жилья по всему городу, где это только возможно. Пиломатериалов для сооружения необходимых опалубок необходимо немного. Тем более что они будут не одноразовыми.
Поздним вечером я поехал домой в Блиндажный. У меня был полный раскардаш в душе и в голове. Постоянно всплывали картины визита к Николаю Козлову. Наползали навязчивые мысли, что все эти саманные технологии, опилкобетоны и использование старого кирпича и больших кусков стен разрушенных зданий, полный бред. Что всё это, слепленное с помощью дедовских растворов и цемента Челиева, быстро начнёт разваливаться. Люди, поверившие во всё это, просто растерзают нас. Как можно строить жильё из строительного мусора? Как это может быть прочным? Сомнения грызли меня, не давали покоя.
Но выхода из сложившейся ситуации я не видел. В конце концов заснул с мыслями, что надо пробовать. А если будет фиаско, то время на исправление ситуации ещё есть.
Почти две недели мы вертелись как белки в колесе, фактически на ровном месте создавая местную индустрию быстрого возведения индивидуальных жилых домов. К моему удивлению, это дело пошло. Самым потрясающим был результат работы одной из бригад Кировского района.
Они соорудили из набранных на развалинах различных разбитых деревянных конструкций основательную, а самое главное достаточно быстро собираемую опалубку для одноэтажного индивидуального дома. Максимальные размеры шесть на десять метров, в зависимости от используемого фундамента. Эта опалубка набивалась мелким строительным мусором, которого было более чем достаточно, и потом заливалась раствором на основе цемента Челиева. Причём использовался даже исторический рецепт девятнадцатого века, когда применялась только гашёная известь, кирпичная мука и песок.
Эту бригаду набирал сам Сидор Кузьмич. Все они местные жители и имеют опыт именно такого строительства. Где он их откопал, для меня загадка. Мужики быстро разобрались, в чём дело, и попросили только выделить им на постоянной основе транспорт. Беляев настоял на двух машинах, восстановленных у Кошелева: нашей полуторке и «Студебекере».
Все предложенные Беляевым технологии я знал, но реально чисто теоретически. Всё-таки Сергей Михайлович в своей практической деятельности ничего этого уже не застал. Но две вещи я знал отлично. Всё это годится только в строительстве одноэтажных домов, и у рабочих должен быть немалый опыт.
В полдень двадцать девятого мая я приехал в партийный дом, где меня ждала московская комиссия, прибывшая проверять первые результаты моей работы. Почти всю прошедшую ночь я был занят отправкой колонны нашей техники в Закавказье.
Наконец-то всё срослось. Ровно в десять ноль-ноль они тронулись от кошелевского завода: пятьдесят восстановленных немецких грузовиков, десять легковушек и два автобуса. Трактора и танковые шасси отправили накануне по железной дороге. Сопровождение этой техники, прерогатива НКВД. Но так как организацией всего этого занимался лично товарищ Воронин, я был спокоен.
Кошелев и Орлова поехали с автомобильной колонной. Вместе с ними поехал и незнакомый мне представитель обкома. Это был новый товарищ, буквально три дня назад прибывший из Москвы.
Московской комиссии я не боялся, так как был уверен, что у нас есть что им показать. На мой взгляд, наши успехи были налицо. Кто возглавляет столичных инспекторов, я не знал. Виктор Семёнович почему-то мне это не сказал. Но когда я приехал в партийный дом, эта интрига разрешилась.
Семён Захарович Гинзбург, первый нарком строительства СССР, которому поручено проинспектировать ход восстановления Сталинграда, начал свою работу с Михайловки. Там стахановскими методами строится большой новый цементный завод. Эта стройка является всесоюзной. В стране катастрофически не хватает этого строительного материала.
Наркома ждут к полудню. Но когда я зашёл к Виктору Семёновичу, он сообщил мне самые последние известия. Комиссия немного задерживается. Сейчас нарком осматривает наше подшефное хозяйство: областную опытную сельскохозяйственную станцию.
— Не боишься? — такого вопроса я совершенно не ожидал и даже немного растерялся.
— А чего мне, Виктор Семёнович, бояться? — вопросом на вопрос ответил я. — Разве у нас нет успехов и достижений?
— Есть, не спорю, — согласился со мной второй секретарь горкома. — Но комиссия серьёзная, и полномочия у неё большие.
— Виктор Семёнович, сказать честно, какая основная причина, почему я не боюсь никаких комиссий? — мой собеседник явно был озадачен и с интересом посмотрел на меня. Что там я придумал такого неожиданного?
— Говори, Егор, не томи, — Виктор Семёнович пытается сделать грозное требовательное лицо, но у него ничего не получается.
— Есть такая русская поговорка: коней на переправе не меняют, — спокойно ответил я. — В восстановлении Сталинграда сейчас слишком многое завязано на моей личности. Если меня уберут, всё сразу встанет.
— Это ты верно подметил, — согласился второй секретарь горкома. — Это как раз к роли личности в истории. А теперь давай-ка иди к тёте Маше да переоденься.
Виктор Семёнович открыл сейф и достал пакет с моими наградами. Я обратил внимание, что других пакетов там нет.
— Готовится приказ наркомата обороны о порядке ношения орденов и медалей военнослужащими Красной Армии. Там будет обязательное требование носить ордена и медали. Ты у нас из рядов не уволен, поэтому сделай всё как положено: погоны, ордена и медали, знак «Гвардия». И больше не снимай. Выйдет приказ, изготовишь орденские планки. Но Золотую Звезду с ними должен будешь носить обязательно. Если будешь одет как сейчас, по-граждански, другое дело.
Приказы наркома обороны, даже если они ещё только готовятся, но ты достоверно знаешь о них, надо выполнять. Поэтому я безропотно иду в медпункт и переодеваюсь. Тётя Маша, замечательная женщина. Мой мундир находится в идеальном состоянии. Я быстро переодеваюсь и подхожу к зеркалу.
Мой внешний вид просто потрясающий. Не считая Золотой Звезды, у меня три ордена и три медали. Думаю, что сейчас старших лейтенантов с таким «иконостасом» ещё надо поискать. Лётчики наверняка есть, а вот пехотные командиры вряд ли. И это наверняка психологически будет давить на московскую комиссию. Также как и четыре нашивки за ранения. Товарищ Андреев, конечно, психолог. Не просто так послал меня переодеться.
  
Я, довольный своим внешним видом, вышел из медпункта и сразу же потряс до глубины души молоденькую девицу, которая сидела на стуле и ожидала своей очереди. Лейтенант Блинов, который сегодня сопровождает меня, увидев меня, резко поднялся со стула, вытянулся в струнку и по-уставному поприветствовал: