Солнце мёртвых (СИ)

  
Глава 33
 
Ночной гость
 
Его привезли в Кремль во втором часу ночи, кружным путём, в машине с зашторенными окнами, и провели не через те двери, через которые водят послов, а через другие, о которых послы обыкновенно не знают вовсе. Всё было обставлено так, чтобы наутро никто не мог сказать, что граф Чиано был в Москве; и сам Чиано, человек, всю жизнь проживший на виду, при свете люстр и вспышек, понимал эту механику ночных дверей лучше, чем ему хотелось бы, и от понимания ему было не по себе.
  
Сталин принял его в малом кабинете, один, если не считать переводчика, сидевшего в стороне, у стены, так тихо, что о нём забывалось. Не поднялся навстречу, но и холода не выказал: указал на кресло, спросил, как долетели, не угодно ли чаю. Чиано, ждавший чего угодно: надменности, попрёков, торга с порога, — не был готов именно к этой ровной, домашней сухости, и она смутила его сильнее всякой резкости.
— Вы проделали неблизкий путь, граф, — сказал Сталин, когда с чаем было покончено и молчать дальше стало нельзя. — И проделали тайно. Люди вашего положения не летают тайно через пол-Европы ради того, чтобы справиться о нашем здоровье. Я вас слушаю.
Чиано начал так, как начинают дипломаты, издалека, красиво, о том, что история порой сводит вчерашних противников быстрее, чем те успевают опомниться, что Италия и Россия никогда не имели меж собой природной вражды, что нынешняя война была для Италии чужой войной, в которую её втянули обстоятельства и союзнические обязательства, ныне себя исчерпавшие. Сталин слушал, не перебивая, глядя в стол, и по лицу его нельзя было понять, доходит ли до него хоть слово; и ровное это молчание сбивало Чиано с накатанного, заставляло говорить дольше и глаже, чем следовало, и он сам чувствовал, что тонет в собственном красноречии, но остановиться уже не мог.
— Граф, — сказал наконец Сталин, и негромкий голос его перерезал плавную речь, точно нож. — Всё это верно и всё это красиво. Но я старый человек, и час поздний. Давайте я скажу за вас коротко то, на что вам нужно ещё десять минут. Италия видит, что немец проиграл. Италия хочет выйти из войны прежде, чем проиграть вместе с ним. И Италия пришла узнать, на каких условиях мы позволим ей выйти, не будучи раздавленной. Так?
Чиано помолчал. Потом наклонил голову.
— Так, — сказал он. — Вы избавили меня от лишних слов.
— Тогда перейдём к делу. Что Италия кладёт на стол?
И Чиано разложил товар — уже без предисловий, коротко, по-деловому, как купец, поверивший, что перед ним купец же, не вельможа. Промышленность: оптика, равной которой немного в мире; точное машиностроение; авиационные моторы; верфи; торпеды, лучшие из существующих. Инженеры, лицензии, оснастка — всё, что можно вывезти и передать. Далее — то, что граф подал уже осторожнее, без нажима, будто и сам знал ему цену: Италия выходит из войны, и у Бека оголяется юг, и немец, лишившись южного плеча, оседает быстрее, чем оседал бы сам. И, наконец, глаза: Средиземноморье, порты, перемещения, всё, что видит держава, сидящая посреди этого моря.
Сталин слушал и молчал, и Чиано, кончив, ждал ответа, и ответа не было долго.
А Сталин в это время считал — про себя, холодно, отсекая красивое от настоящего, как привык всю жизнь.
Оптика, станки, торпеды. Хорошо. Только завод не чемодан. Пока его снимут с фундамента, пока протащат через воюющую Европу или морем мимо чужих эскадр, пока соберут, пустят, обучат людей, пройдут годы, а к тому времени война кончится, и половину можно будет взять у побеждённого даром, без всяких графов и ночных дверей. Значит, полезно, но не срочно и не редкостно.
Торпеды да верфи — морское. А он заперт в двух морях, ему нужнее пушка да мотор, чем торпеда. Значит, ополовинить и это.
Обвал юга. Вот это дороже станков; да только кто в ту дыру войдёт? Его дивизий на юге нет и быть не может, а заокеанский с немцем хоть и воюет, да воюет на западе, в Атлантике; в Средиземное ему хода нет: там ворота британские, а Британия под Беком. Выходит, юг у немца оголится, а занять его сразу некому: дыра, в которую никто не шагнёт. Беку убыток, а прибытку ни ему, Сталину, ни даже американцу. Заплатить придётся живым товаром нынче, а выигрыш если и будет, то не скоро и не наверняка.
Он поднял глаза на Чиано.
— Хороший товар, граф, — сказал он спокойно. — Не спорю. Только вот беда: почти весь он либо не к спеху, либо не мне. Заводы ваши доедут ко мне через три года, а немца мы к тому времени и без ваших торпед доломаем сами. А юг, который у вас так славно обвалится, — в него нынче и войти-то некому. Мои войска до него не дотянутся, а заокеанский в ваше море не пройдёт, там британские ворота. Немцу дыра, а мне с той дыры ни тепло ни холодно. Выходит, платить я должен нынче и живым товаром, а прибыль моя — где-то за горизонтом, если вообще будет. Неважный из меня выйдет купец, если я на такое пойду.
Чиано побледнел — не от обиды, а оттого, что услышал ровно ту мысль, которую вёз в самой глубине и надеялся, что её не разглядят так скоро.
— Вы могли бы… — начал он.
— Я мог бы, — перебил Сталин, — сказать вам «нет» и не потерять ничего. Немец рухнет и так. И заметьте, граф, с немцем я бы и говорить не стал — вот так, ночью, за чаем. С немцем у нас счёт такой, что его чаем не сводят. А с вами говорю. Потому что за вами, при всём при том, такого счёта нет, и вы это знаете не хуже меня, оттого и решились прилететь. Но одно дело — что я с вами говорю, и совсем другое — что я вам что-то должен. Италию мы возьмём потом, вместе со всеми, на общих основаниях, и брать будем не мы одни, и торговаться вам придётся уже не со мной, а с тем, кто сидит в вашем море. И условия он вам выставит не мои. Он потребует, чтобы ваш дуче ушёл, чтобы флот ваш разоружили, чтобы страну перебрали сверху донизу чужими руками. Вот что вас ждёт, если я скажу «нет». Иначе вы бы ко мне не летели, граф. К тому, у кого товар, ходят торговаться. А вы прилетели ночью через Стокгольм не торговать — вы прилетели проситься. Потому что от него вам спасенья нет, а от меня, может, есть.
В кабинете стало очень тихо. Переводчик у стены переводил вполголоса, ровно, и в паузах слышно было, как за окном, во дворе, скрипит по гравию шаг часового.
И вот тут, в этой тишине, Сталин поймал то, ради чего, если по совести, и стоило принимать графа среди ночи; то, чего не показывал никакой купеческий счёт.
Дело было не в заводах и не в юге. Дело было в том, к кому ляжет Италия. Юг сегодня занять некому, верно. Но война кончится, и вот тогда-то всё и начнётся: тогда станут делить, и делить будут не пушками, а тем, кто под кем лёг. И вот если Италию отпустить самотёком, она ляжет под американца, не завтра так через год: средиземноморская держава, с флотом, с портами, с базами, готовый южный кус того западного блока, которого он загадывал наперёд и боялся больше немца. А бояться стало чему: две недели назад заокеанский засветил над своей пустыней то же солнце, что он сам засветил над Босфором, и теперь этот блок, если сложится, сложится не с пустыми руками. Каждый лишний в нём — как лишний заряд на весах у той стороны: сегодня Италия, завтра ещё кто, и однажды наберётся столько, что его собственная гиря перестанет держать чашу.
Не за юг, который сегодня пустой, и не за оптику, которая доедет через три года. За то, чтобы средиземноморская держава после войны оказалась не в той чаше, а если не в его, то хотя бы ни в чьей. Перехватить её, пусть без выгоды, пусть себе в убыток нынче, значило оставить в мягком подбрюшье будущего Запада занозу, которую не он, так его преемники ещё не раз помянут с благодарностью.
  
А проглотить, если разобраться, было легче, чем казалось: итальянец не немец. Ходил в чужом обозе, воевал не за совесть, а по указке, но того шлейфа, что тянется за Берлином, за ним нет: ни лагерей, ни выжженных деревень в счёт, какой предъявляют немцу. С таким за стол сесть можно, не запачкавшись так, чтобы после не отмыться. Он покупал не оптику. Он покупал, чтобы не досталось тому, — и вот за это, пожалуй, стоило.