Солнце мёртвых (СИ)

Города и местечки, что лежали на пути, встречали дивизион по-разному. Одни были уже свободны, взятые передовыми частями с ходу, и в них Северцев видел ту же картину, что видел ещё в первый день наступления, в начале мая: растерянных, ещё не поверивших в своё освобождение жителей, что выходили на улицы поглядеть на проходящие войска. В других, куда дивизион приходил раньше основных сил, встречались уже не просто освобождённые жители, а те, кто освободил себя сам.
  
В одном таком местечке, небольшом, но с приметной старой ратушей на площади, Северцева встретил у въезда невысокий человек с трофейной винтовкой на плече и красной повязкой на рукаве потрёпанного пиджака. И по тому, как уверенно этот человек остановил головную машину дивизиона, не боясь и не заискивая, Северцев сразу понял, что перед ним не случайный доброволец, а тот, кто уже неделю, а то и не одну, живёт войной всерьёз.
— Немца в местечке нет, — сказал человек по-русски, ломано, но чётко. — Мы взяли ещё три дня назад, комендатуру, склад, держим сами. Раненые есть, помощь бы врачебную.
— Кто такие? — спросил Северцев, спрыгнув с машины.
— Подполье, — сказал человек просто, будто это объясняло всё, что нужно было объяснить. — Два года ждали. Дождались.
Северцев поглядел на него, на усталое, но твёрдое лицо, на винтовку, явно снятую с убитого немца, и вспомнил тот недавний разговор с Кузьменко, на прежнем рубеже, про мост, который взяло тогда подполье, а сами они только слышали об этом. И вот теперь стоял перед живым свидетельством той же самой войны, которую эти люди вели молча, без приказов сверху, своим счётом и своей ценой.
— Врача пришлю, — сказал Северцев. — И спасибо тебе, брат. Не знаю, как звать, да, может, и не надо.
— Не надо, — согласился человек, и в его коротком кивке было понимание, которое не требовало долгих слов между людьми одного, в сущности, дела.
Дивизион прошёл через местечко, не задерживаясь дольше, чем требовалось, чтобы оставить раненым фельдшера и часть медикаментов, и покатился дальше, на запад, туда, где на исходе третьего дня броска донесения стали упоминать имя, которое Северцев, как и все в дивизионе, слышал не раз в разговорах о конечной цели этого долгого, кровавого пути: большой город на реке, столица той страны, которую они пришли освобождать.
— Варшава, — сказал Кузьменко, разглядывая карту через плечо Северцева. — Далеко ещё?
— Дней десять, если темп удержим, — сказал Северцев. — Может, неделя, если повезёт и немец не соберёт новый рубеж на подступах. А он соберёт, старшина, будь уверен. Такой город даром не отдаст.
— А наши там, в тылу, — сказал Кузьменко, — тоже, поди, ждут не дождутся. Слыхал, что в самой Варшаве подполье не слабее нашего фронтового войска будет.
Северцев ничего не ответил сразу, глядя на карту, на извилистую линию Вислы, что тянулась к далёкому, ещё не взятому городу, и знал: где-то там, в этом городе, есть, должно быть, люди, что уже сейчас, слушая дальнюю канонаду приближающегося фронта, гадают, рано подниматься или ждать, как гадали, если верить слухам, доходившим и до фронта, те, кто поднялся раньше срока в каком-то городке западнее и поплатился за это, и сколько ещё продержится терпение, накопленное за годы оккупации, прежде чем прорвётся наружу, независимо от того, готовы фронтовые части подоспеть вовремя или нет.
— Дойдём, — сказал он наконец. — Дойдём, старшина, и как можно быстрее. Потому что, чую я, там не одни только немцы нас ждут.
Дивизион шёл всю ночь, догоняя ушедшие вперёд передовые части, и Северцев, стоя в кузове головной машины и вглядываясь в тёмную, размытую дождём дорогу, впервые за долгие недели тяжёлой позиционной войны позволил себе почувствовать нечто похожее на нетерпение. Не то праздничное, беспечное чувство, с каким начинали наступление в начале мая, а то более тяжёлое, взрослое нетерпение человека, который знает цену промедления и оттого торопится не ради собственной славы, а ради тех, кого промедление может стоить жизни.
  
Глава 24
 
Варшава горит
 
Профессор Ежи Коваль, до войны читавший историю в университете, а теперь пять лет носивший в подполье кличку Ворон, стоял на чердаке дома на Маршалковской и слушал, как далеко на востоке, за Вислой, глухо ворочается канонада. И в этом звуке, доносившемся уже третий день подряд, было и то, ради чего он прожил эти пять лет, и то, чего он теперь боялся больше, чем боялся немца все эти годы.
Он был не Юзеф с его мостом и не Родович с его станцией: про них Ворон слышал по цепочке, обрывками, как слышат в подполье о победах в других концах страны. Он отвечал не за городок, а за целый город, за самую столицу, и от того, что он сделает или не сделает в эти дни, зависело не полтора десятка жизней, а, может статься, судьба всей Варшавы, целой, ещё не разрушенной войной так, как разрушены были уже сотни других городов на этой земле.
— Канонада третий день не смолкает, — сказал ему заместитель, молодой инженер по кличке Сокол, поднявшийся на чердак вслед за ним. — Наши разведчики докладывают: немец начал стягивать тылы, эвакуирует штабы, жжёт архивы в комендатуре. Люди в городе это видят, паныч, весь город видит. Ждут не дождутся команды.
— Знаю, что ждут, — сказал Коваль, не отрываясь от щели в кровле, откуда просматривалась дальняя дымка над восточным берегом реки. — В том и беда наша, Сокол, что весь город ждёт, а мы с тобой не знаем главного: сколько до фронта вёрст на самом деле и сколько дней ему до нас идти. Слухи есть, а точного счёта нет.
— По моим прикидкам, вёрст сорок, может, пятьдесят, — сказал Сокол. — Судя по тому, как далеко слышна канонада и как быстро она приближалась эти дни.
— Пятьдесят вёрст, — повторил Коваль. — Это, если по-хорошему, три дня хода для наступающей армии. А если немец упрётся, недели полторы, а то и две. И вот в эти-то полторы недели вся штука. Ты помнишь, что случилось в том городке на западе месяц назад? Про который нам рассказывали?
Сокол помрачнел.
— Помню. Одиннадцать на площади.
— Вот и я помню, — сказал Коваль. — И не хочу, чтобы вместо одиннадцати в Варшаве оказалось одиннадцать тысяч. Потому и медлю, хотя вся душа велит поднимать город немедля, сейчас же, пока канонада ещё ближе слышна с каждым днём.
Он спустился с чердака в тесную, пропахшую пылью и старой бумагой квартиру, служившую штабом всему варшавскому подполью вот уже второй год, и там, за столом, заваленным картами города и донесениями от десятков явок, собрал в тот вечер тех немногих командиров районных групп, кого мог собрать без риска для всего дела разом.
— Товарищи, — сказал он, когда все расселись в тесной комнате при свете единственной, тщательно занавешенной лампы, — фронт близко, это все вы знаете и без меня. Вопрос один, и я не буду от него уходить: поднимаемся сейчас или ждём более верного знака?
— Сколько ещё ждать? — спросил один из командиров, немолодой человек с изуродованной шрамом щекой, тот, кого в подполье звали Кузнецом за довоенное ремесло. — Люди в городе уже неделю как чуют скорое освобождение, оружие из тайников достают, боятся не успеть. Если мы будем тянуть, поднимутся сами, стихийно, без нашего плана, и тогда будет хуже, чем если поднимемся организованно сейчас.
— А если поднимемся сейчас, а фронт застрянет, как застрял он под тем самым городком месяц назад? — возразил другой командир, помоложе, из тех, кого Коваль ценил именно за холодную голову в горячие минуты. — Тут не городок в тридцать тысяч жителей, тут столица, миллион с лишним человек. Если немец, как обещал в приказах, будет давить всей яростью, а фронт не подоспеет вовремя, — сколько жизней мы положим не за победу, а за одну лишь нашу спешку?
  
Коваль слушал этот спор, тот же самый, в сущности, спор, что вёлся, наверное, во всех подпольных штабах на этой земле все эти недели, и понимал: ответственность его в эту минуту тяжелее, чем была у любого из тех, о ком он слышал по цепочке: не полтора десятка людей на кону, а сотни тысяч, и ошибиться в такую минуту значило ошибиться не в частности, а в судьбе целого народа.