Солнце мёртвых (СИ)

Где-то на азиатской стороне залаяла зенитка — вразнобой, неуверенно, будто сама не веря, что стреляет по чему-то настоящему. Несколько хлопков ушли в темноту вверх и там смолкли, не встретив ничего, и зенитка тоже смолкла, словно устыдившись. Расчёт, видно, тоже решил, что это либо свои, либо померещилось, и незачем жечь снаряды в пустое небо.
И всё же — вот странность, вот первый холодок за весь этот тёплый, мечтательный вечер — что-то кольнуло Исмет-пашу под сердцем. Не мысль ещё, а тень мысли, безотчётная, из тех, что приходят к старому осторожному зверю раньше всякого рассуждения. Он ведь всю жизнь тем и жил, что чуял беду загодя — не умом, а кожей, спиной, затылком, — чуял и уводил страну в сторону за миг до того, как беда обрушивалась на то место, где они только что стояли. Этим чутьём он гордился больше, чем умом. И вот теперь это чутьё, дремавшее весь вечер, покуда он мечтал, вдруг встрепенулось и подало голос — глухо, неясно, но настойчиво: не так. Что-то не так. Эта тревога — не как те.
  
Он не послушался — привычка спорить с собственным страхом была в нём сильнее самого страха. «Вздор, — сказал он себе. — Нервы. Старческие нервы да недобрая совесть перед той бумагой на столе. Оттого и мерещится». Но чтоб унять эту глухую тревогу, чтоб доказать себе, что вздор, — он всё-таки подошёл к самому стеклу, вплотную, и всмотрелся в тёмное небо над проливом. В то самое небо, в которое давеча не поднял головы, когда думал о звёздах. Теперь поднял. Теперь искал — сам не зная чего, — искал глазами в стынущей вышине хоть что-нибудь, что оправдало бы этот кольнувший его холодок.
Небо было пусто. Высокое, чёрно-синее, с крупными звёздами, оно ничего не показывало глазу, потому что то, что в нём было, было слишком высоко, выше звёзд для человека, стоящего внизу, и шло без огней, и было тише всякой тишины. Осторожный человек, всю жизнь чувствовавший опасность заранее, стоял и глядел прямо на свою погибель — и не видел её. Не мог увидеть. Впервые чутьё подало голос слишком поздно, тогда, когда уводить страну было уже некуда, потому что беда была не рядом, не за поворотом, а прямо над темечком, отвесно, и падала уже вниз, беззвучно и неотвратимо, в последние свои секунды.
Он так и не понял, что высматривал. Постоял, вглядываясь, ничего не высмотрел и уже почти отвернулся — почти успокоился, почти убедил себя, что вздор, что нервы, что пора вернуться к столу и наконец подписать, — как вдруг ему сделалось досадно на себя за эту слабость, и он решил: подпишу немедля, вот сейчас, не сходя с места, чтоб не мучиться больше. Он повернулся к столу. Протянул руку к перу, лежавшему поперёк чернильницы. Взял его. Обмакнул. Поднёс к бумаге, к тому месту внизу, где полагалось лечь имени.
И в это мгновение ночь кончилась.
Не рассвело — рассвет приходит с края неба, медленно, снизу. А это пришло сразу, отовсюду. Мир, за долю секунды до того лежавший в синих декабрьских сумерках, вдруг залился светом — но не тем светом, что бывает от солнца, от молнии, от пожара, ни от чего, что Исмет-паша видел за свои шестьдесят с лишним лет. Это был свет, которому не было имени. Белый до того, что белым его назвать было мало. Он ударил в стёкла, и стёкла не отразили его, а как будто пропали, и вместе с ними пропали и тени — всё в кабинете, карты на стенах, бумага под пером, рука с пером, разом сделалось плоским и белым, будто из вещей вынули их тёмную сторону, ту, которой они прислоняются к миру.
Паша не успел ни испугаться, ни понять. Тело оказалось быстрее разума: он вскинул руку к глазам — и сквозь ладонь, сквозь кожу и кости, увидел собственные пальцы насквозь, тёмными жилками внутри розового, как видят на просвет у лампы, только не было тут никакой лампы. Всю жизнь он всему искал имя и меру. Этому он не успевал дать ни имени, ни меры, и последним, что смутно шевельнулось в нём, было даже не «что это», а просто детское, беспомощное: так нельзя, так не бывает.
И ещё он успел почувствовать тепло. Странное, мгновенное, пришедшее вместе со светом и раньше всякого звука, — не жар огня, что лижет и подбирается, а разом, всей кожей лица, тепло, как если бы дверцу исполинской печи распахнули в дюйме от него. Кожа щёк, лба, тыльной стороны поднятой руки ощутила это тепло за то же ничтожное мгновение, что и свет, и рассудок не вмещал такого: тепло пришло не по воздуху, не потоком, а как свет, — мгновенно, отовсюду, сверху.
И была тишина. Вот что было страшнее всего, чего рассудок не вмещал: такой свет, такое тепло — а тишина, полная, ватная, ни грома, ни треска, будто мир на один вдох онемел. Свет и жар уже были здесь, а голос их где-то запаздывал, ещё не дошёл, и в этот немой, залитый белым провал Исмет-паша, осторожный человек, всю жизнь чувствовавший беду загодя, подошвами, спиной, — успел не понять даже, а лишь ощутить одним оголённым нервом, что беда, которую он на этот раз не почувствовал, уже случилась, что он опоздал, впервые и непоправимо, и что перо так и осталось не донесённым до бумаги.
А потом свет вошёл в него весь, до конца, и не стало ни пера, ни бумаги, ни паши, ни окна, ни Босфора под окном, — ничего…
  
Глава 3
 
Канцлер не спал. Он давно уже почти не спал по-настоящему: с тех пор, как сел в это кресло, сон сделался вещью служебной, которую отпускаешь себе по два-три часа, как отпускают паёк, не для удовольствия, а чтоб машина не встала. Была глубокая ночь, за высокими окнами лежал тёмный, затемнённый Берлин, а он сидел под лампой над картой южного театра и работал, спокойно и методично, как работал всегда, потому что верил в работу больше, чем в озарение, и в цифру больше, чем в слово.
Бек любил величины. Это шло у него от артиллерийской молодости, от тех давних лет, когда он был просто хорошим офицером при хороших пушках и знал, что снаряд летит не туда, куда хочет генерал, а туда, куда велят угол, заряд и ветер. Величины не лгали. Лгали донесения, лгали союзники, лгали собственные генералы, желавшие выслужиться или прикрыть промах, а дальность оставалась дальностью, и тонна стали тонной стали, и в этом был порядок, на который можно опереться. Всю свою войну (а он считал её своей, с того декабрьского дня, когда убрал бесноватого и взял руль в холодные руки) он вёл, сводя всё к измеримому. Сколько дивизий, сколько горючего, сколько дней. Кто в такие величины не верил, тот проигрывал; он верил и потому пока не проиграл.
Оттого, когда в кабинет вошёл адъютант, не постучав как следует, бледный, с несколькими бланками в подрагивающей руке, Бек не поднял головы сразу. Он дописал строку, довёл до конца пометку на карте, и лишь потом сказал, не повышая голоса:
— Что там у турок горит.
Он спросил именно так, «что горит», потому что уже по одному тому, как вошёл адъютант, понял: горит на юге, у турок, и горит не в переносном смысле. За последние часы с турецкого направления шли сумбурные, дёрганые донесения, и он уже дважды велел не носить ему всякую истерику, а сводить всё воедино и подавать раз в час, по-человечески. Видно, не сошлось.
— Господин канцлер… — Адъютант сглотнул. — Стамбул. Вернее, из-под Стамбула, с окраин, с постов вдоль пролива, — из самого-то города толком ничего, там будто всё оборвалось разом. Наблюдатели пишут про свет. Про вспышку ярче солнца, среди ночи, над городом. Про то, что после неё поднялось зарево на полнеба и стоит до сих пор. А дальше уже не разберёшь, где донесение, где молва: кричат, что города больше нет, что не стало его в одно мгновение, от одной бомбы. От одной-единственной бомбы, господин канцлер, которая…
  
— Довольно.
Бек сказал это негромко, но так, что адъютант умолк на полуслове.
— Город — не карандаш, чтобы его не стало от одной бомбы, — прибавил он ровно. — Дайте сюда.
Канцлер взял бланки, придвинул лампу и стал читать сам, глазами, не доверяя чужому пересказу, потому что чужой пересказ всегда крашен чужим страхом. Он читал медленно, дважды, и лицо его, сухое, породистое, с глубокими складками у рта, не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Так он читал плохие сводки всю войну: сначала холодно вычесть из них панику, а что останется, то и есть факт.