Солнце мёртвых (СИ)
Так минул почти весь апрель, и лес, ещё недавно голый, чёрный, сырой, понемногу оделся первой майской зеленью, укрыв позиции ещё надёжнее, чем прежде укрывали их одни маскировочные сети. И вот в один из тёплых уже, по-настоящему весенних вечеров Северцев почувствовал в лесу ту самую перемену, какую чувствовал когда-то перед прежними наступлениями: не сказано было ещё ничего, а по тому, как заторопились штабные машины, как участились ночные проверки, по одной этой суете стало ясно, что долгое ожидание подходит к концу.
А наутро, чуть свет, ещё в серых предрассветных сумерках, к нему в землянку заглянул давешний осипший распорядитель, уже другой какой-то, подобравшийся, и, растолкав, сказал коротко:
— Капитан. Тебя и других командиров дивизионов — к десяти в штаб. Совещание. Задачу нарезать будут.
— По местам, что ль? — спросил Северцев, ещё не продрав глаза. — Раскроют наконец, куда пришли?
— Раскроют, — сказал распорядитель, и голос его дрогнул той особенной нотой, какая появляется у людей, когда приближается большое и опасное. — Раскроют, капитан. Пришло, стало быть, время. Собирайся.
И вышел, а Северцев сел на нарах, потёр лицо ладонями, прогоняя сон, и с минуту сидел неподвижно, слушая, как за дощатой стенкой землянки просыпается, шевелится, дышит огромный затаившийся лес, полный людей и железа, и как где-то далеко, на западе, за деревьями, за туманом, за неведомой ему промежуточной землёй, лежит то, ради чего их всех сюда собрали, и что нынче, через несколько часов, он наконец узнает, что это. И, посидев так, встал, оправился, затянул ремень и пошёл наружу, в холодное сырое утро, туда, где его ждали и штаб, и карта, и наконец-то ответ на вопрос, который он вёз в себе девять суток.
Глава 13
Первый удар
В штабе, куда Северцева и ещё девятерых командиров дивизионов привели в то утро, карту раскрыли не сразу. Сперва был короткий, злой, деловой инструктаж: кто, откуда, кому подчиняться, каким сигналом связь, и только потом полковник, немолодой, с усталым, серым от бессонницы лицом, отдёрнул край брезента, которым была занавешена стена, и Северцев впервые за девять суток пути увидел, куда его привезли и что ему предстоит.
Карта была подробная, крупная, испещрённая синими и красными линиями, и по ней, вдоль извилистой полосы, обозначавшей передний край, стояли пометки, которых Северцев ещё не понимал в подробностях, но общий смысл которых схватил сразу, одним взглядом, как схватывает опытный глаз всю суть чужого хозяйства по нескольким приметам. Полоса фронта шла тут, за старой границей, узкой дугой, вдавленной в чужую, польскую уже землю, и по ту сторону дуги, за немецкими позициями, лежало открытое, пустое, слабо прикрытое пространство: до самой Вислы, а за Вислой и дальше.
— Вот, товарищи командиры, — сказал полковник, и голос его был сух и ровен, как у человека, что произносил эти слова не в первый раз за утро и произнесёт ещё не раз до вечера. — То, ради чего вас сюда пригнали в такой тайне, что вы, поди, уж на нас в обиде были. Теперь смотрите и слушайте, потому что второй раз повторять не буду, а времени у нас в обрез.
Он повёл указкой вдоль дуги переднего края.
— Немец тут стоит не густо. Не подумайте — не слаб, не разбежался, а именно не густо, тонко, растянуто, потому что у него сил не хватает держать такую линию плотно: всё, что было, съел юг, съел запад, а с востока у него, как ему казалось, тишина, замирение, ему бояться нечего. Вот на этом его заблуждении мы и сыграем. — Указка скользнула дальше, к небольшому кружку с названием, которое Северцев не разобрал издали. — Здесь, на этом участке, у него самое слабое место, стык двух дивизий, и туда мы бьём. Бьём сразу, без раскачки, без обычной долгой артподготовки, чтоб не дать ему опомниться и стянуть резервы. Час — и вперёд. Ваша задача, — он повернулся к дивизионным командирам, — подавить вот эти узлы, — указка простучала по карте, — и дать пехоте пройти без задержки. От вашей работы, товарищи, зависит, ляжет ли пехота в первой же полосе или пройдёт её одним броском. Понятно?
— Понятно, — сказал за всех кто-то из передних рядов, и остальные, Северцев в их числе, подтвердили тем же коротким, деловым словом.
— Тогда по местам, — сказал полковник. — Час икс — завтра, на рассвете. Больше вам знать пока не положено, узнаете в своё время, по мере того как будет надобность. Идите, готовьте людей.
И на этом разошлись, и весь остаток дня, и всю короткую весеннюю ночь дивизион Северцева, как и весь притаившийся в лесу невидимый вал, готовился к тому часу, ради которого их сюда везли девять суток. Северцев сам обошёл все двенадцать орудий, проверил укладку снарядов, свёл с наводчиками таблицы, дважды переговорил с пехотным командиром, чью атаку ему предстояло поддерживать: молодым, дёрганым капитаном, что нервничал куда больше самого Северцева и тем выдавал в себе новичка на большом деле, и лёг под утро всего на пару часов, но не уснул, а лежал с закрытыми глазами, перебирая в уме всё, что должно было произойти, и слушая, как за стенкой землянки ворочается, готовится, дышит перед боем весь огромный невидимый лес.
Разбудили его затемно. Небо на востоке только-только начинало сереть, и в этой предрассветной серости лес стоял тихий, застывший, будто и он сам, вместе с людьми, затаил дыхание перед тем, что должно было случиться. Северцев поднял расчёты без крика, коротко, как поднимают людей на дело, к которому готовились долго и о котором говорить лишнего не нужно, все и так знали, что делать, и через полчаса дивизион стоял у орудий, замерший, ждущий, и Северцев с биноклем у глаз смотрел в сторону, где за полосой мёртвой, ещё не тронутой земли угадывались в сумерках немецкие позиции.
Час назначенный настал без единого лишнего звука, без сигнальных ракет, без той театральности, какую иной раз любят в кино изображать перед атакой. Просто в назначенную минуту, минута в минуту, ударили разом все орудия на всём участке, и звук этого удара был такой, что земля под ногами дрогнула, а в ушах на мгновение стало пусто и глухо, как бывает при внезапном громе, ударившем совсем близко.
— Огонь! — крикнул Северцев, хотя кричать было уже почти незачем, расчёты и без команды знали своё дело, но крикнуть было надо, потому что в такую минуту голос командира держит людей крепче всякой команды.
И дивизион заговорил всеми двенадцатью стволами разом, и в этом слитном, беспрерывном грохоте потонули отдельные выстрелы, и весь лес вокруг, весь тот огромный невидимый вал, что таился здесь неделями, разом заговорил, загрохотал, зашевелился, и по всей дуге переднего края встала багровая, вспыхивающая, ворочающаяся стена огня и дыма, и в этой стене тонула, захлёбывалась, гибла немецкая слабая, растянутая, не ждавшая такого удара оборона.
Северцев работал по таблицам, которые сам же и свёл накануне, перенося огонь с одного узла на другой по мере того, как поступали короткие, отрывистые донесения от пехотных наблюдателей, и в этой работе, в этой слитной, отлаженной, много раз проверенной механике боя не было места ни страху, ни торжеству, ни какому иному чувству, кроме одной сосредоточенной злой заботы: не промазать, не опоздать, дать пехоте пройти.
На исходе первого часа немец всё же огрызнулся: где-то за дальним леском ожила скрытая батарея, накрыла соседний, пехотный, участок двумя-тремя тяжёлыми снарядами, и по цепи, от наблюдателя к наблюдателю, полетела короткая, злая просьба: подавить. Северцев по звуку разрывов и по донесению разведчика прикинул примерный квадрат, дал команду двум орудиям перенести огонь туда, и сам, приникнув к биноклю, ловил в предутренней мгле те несколько секунд между вспышкой и разрывом, по которым только и можно было судить, накрыл ли. Второй залп лёг ближе, третий как будто в самую точку, и немецкая батарея замолчала: то ли разбита была, то ли просто снялась и утянулась глубже, этого Северцев знать не мог, да и некогда было гадать, доклад пришёл короткий, что участок больше не тревожат, и он вернул орудия к прежней работе, к прежним квадратам, потому что таких коротких, безымянных схваток за то предрассветное утро было ещё не одна и не две, и каждая требовала своего решения, быстрого, на глазок, без времени на раздумье.