Солнце мёртвых (СИ)

Он помолчал, собирая, видно, самое трудное.
— Воронок нет. То есть тех воронок, каких я искал, — от фугасов, от серий, от многих машин, — их нет. Разрушение есть, огромное, какого я не видел никогда, но оно другое. Оно не из множества точек, как от налёта, а из одной. Из одной точки, господин канцлер. Как если бы весь тот тоннаж, что нужен, чтобы так снести город, — а его нужно чудовищно много, тысячи тонн, столько ни один флот за раз не поднимет, — как если бы весь он был сложен в одно место и сработал разом, в одно мгновение, в одной вспышке.
  
Бек молчал. Он слушал, не перебивая, и лицо его не менялось, но внутри уже пошла та работа, ради которой он и был Беком: холодное, безостановочное вычитание, при котором мысль отсекает невозможное, чтобы осталось то, что есть.
— Дальше, — сказал он.
— Дальше — характер разрушений. Стены не столько разбиты, сколько повалены, все в одну сторону, лучами от центра, будто их толкнула одна огромная ладонь из середины. Уцелевшее дерево обуглено с одной стороны, обращённой к центру, а с другой цело. Так не горит пожар, господин канцлер. Пожар идёт откуда попало. А тут был один источник, короткий, страшный, давший столько жара разом, что камень в центре оплавился. Оплавился камень, господин канцлер. Я привёз образцы. Чтобы оплавить камень, нужна температура, которой не даёт ни тротил, ни бензин, никакая известная нам взрывчатка. Никакая.
Он перевёл дух и продолжил, всё тем же ровным голосом человека, который держит себя в руках усилием.
— И ещё, господин канцлер, две вещи, которых я не могу объяснить и от которых мне, признаться, не по себе до сих пор. Первое. На уцелевших стенах, на камне, местами остались тени. Тёмные пятна в форме того, что стояло или лежало перед стеной в тот миг: тень тележки, тень человека. Самого предмета нет, сгорел без следа, а тень его впечатана в камень, будто вспышка была так сильна и так мгновенна, что пропечатала на стене всё, что не успело её загородить. Я такого не видел никогда и ни от чего. Второе. Люди, что были далеко от центра, за версту, за две, и уцелели, обожжены с одной стороны — с той, что смотрела к городу. Не огнём обожжены, господин канцлер. Светом. Их обжёг свет, на таком расстоянии, куда не долетает ни жар пожара, ни взрывная волна. Один свет, короткий, как молния, но такой, что оставил ожог, будто от раскалённой плиты, за две версты. Я записал показания, они в папке. Но веры им у меня нет, потому что того, что они описывают, не бывает.
— Бывает, — сказал Бек тихо, скорее себе, чем инженеру. — Раз вы это привезли — значит, бывает. Договаривайте. Я вижу, вы подошли к главному.
Инженер помолчал, собираясь с духом.
— И ваш вывод, — сказал Бек. Это был не вопрос. Он уже знал вывод — вычислил его сам, пока инженер ещё говорил, — но хотел услышать вслух, чужими губами, чтобы проверить, не мерещится ли и ему, как мерещилось перепуганным туркам.
— Мой вывод, господин канцлер, я произнести боюсь, потому что за него в приличном обществе сажают в дом для умалишённых. — Инженер усмехнулся невесело. — Но вы велели сухо. Сухо выходит так: это не был налёт. Это был один заряд. Один. Мощностью в тысячи тонн тротила, сложенный во что-то, что весит не тысячи тонн, а столько, сколько может поднять один самолёт. Такого заряда не существует. Его не может быть по всему, что я знаю о взрывчатых веществах. А он есть. Я его видел. Вернее, видел, что от него осталось.
Вот теперь Бек встал, и встал не рывком, а медленно, как встаёт человек, которому надо, чтобы кровь отошла от головы и мысль сделалась совсем ясной. Он подошёл к окну, за которым лежал ночной Берлин, его Берлин, столица державы, которую он считал первой в мире и по силе, и по уму, и по тому запасу знания, что копился в её лабораториях. И вот у окна этой столицы к нему пришло то, чего он не разглядел в ту, первую ночь, отмахнувшись от турецких воплей.
Он не ошибался тогда в логике. Логика была безупречна: одна бомба не валит город, потому что такой бомбы нет. Он не знал только одного: что «нет» перестало быть правдой и что где-то, пока он вёл свои дивизии и считал своё горючее, кто-то уже сделал то самое, чего «не может быть».
И то, что это кто-то сделал, было бы ещё полбеды. Беда была в другом: в том, кто именно.
Потому что Бек знал, чего стоит подобная работа, и знал не понаслышке. У него самого шла такая же, тихо, в стороне, под охраной, съедая деньги и лучшие головы; он сам дал ей ход, сам поверил в неё, когда другие пожимали плечами, сам берёг её как козырь, который однажды ляжет на стол и решит всё. Он полагал, и имел основания полагать, что идёт впереди всех. Что Германия на этом пути первая, а прочие плетутся кто где: одни отстали на годы, другие и не начинали. И уж совсем на последнем месте, где-то в самом хвосте, если вообще в списке, он держал русских — тех самых, отсталых, заваливающих всё мясом и напором, у которых, по его твёрдому убеждению, не было для такой работы ни школы, ни времени, ни спокойствия, потому что всё пожирала война.
И вот эти, последние в его списке, оказались первыми. Не он, не американец за океаном, о котором он тоже кое-что знал, а русский. Русский, который ещё вчера был для него мужиком с напором, сегодня держал в руках то, над чем сам Бек ещё только корпел в тиши своих лабораторий, не пройдя и половины той дороги, конца которой русский, выходит, уже достиг.
Насколько он отстал, вот этого Бек пока не знал, и это было хуже всего. Может, на год, может, на два. Может, они случайно вырвались вперёд на одном заряде, а серии у них нет и не будет скоро, и тогда ещё можно дышать. А может, у них уже налажено, и то, что легло на Стамбул, не единственное, и завтра ляжет на Берлин. Этого он не знал, а не зная, не мог и решать, а не решать он не умел.
Он вернулся к столу, сел, придвинул чистый лист — не для того, чтобы писать, а чтобы руки делали привычное, пока голова считает.
— Образцы, — сказал он. — Камень. Всё, что привезли, — немедленно нашим. Тем, кто поймёт. Пусть смотрят, меряют и молчат. И вы молчите. Того, что вы мне сейчас сказали, не было. Ни для кого. Вы съездили, видели крупный налёт, доложили — крупный налёт. Всё.
— Понимаю, господин канцлер.
— Ничего вы пока не понимаете, — сказал Бек без резкости, почти устало, — но это и хорошо. Ступайте.
Инженер ушёл. Бек остался один со своей новой величиной — той, которую пять дней назад отодвинул к пустякам, а теперь не мог отодвинуть уже никуда, потому что она перевешивала всё остальное на столе, все дивизии и всё горючее, вместе взятые.
Он не переживал. Переживать было не в его натуре, да и некогда. Он считал.
И, сосчитав, в ту же ночь начал действовать, потому что между тем, чтобы понять беду, и тем, чтобы ей противостоять, у него никогда не лежало пустого промежутка.
Наутро к нему привезли человека, что бывал у канцлера редко и всегда тайно, — учёного, что вёл ту самую тихую работу, о существовании которой знали в державе от силы десяток людей. Учёный был из лучших, из тех немногих, кого не выгнали и не запугали в прежние годы и кого Бек, придя к власти, собрал и оградил, дав им деньги, покой и единственное условие — результат. Он приехал недоумевающий, не понимая срочности, и Бек, против обыкновения не тративший слов, на этот раз заговорил с ним долго и подробно, потому что от этого человека теперь зависело больше, чем от иной армии.
Он не сказал ему всего. Он не сказал, откуда знает то, что знает, и не показал образцов, привезённых инженером, — образцы уже шли своим, закрытым путём, к другим людям, которым предстояло молча разобрать оплавленный турецкий камень на составляющие. Он сказал другое. Он спросил прямо, по-инженерному, на каком в точности месте стоит их работа, сколько ещё до края, что мешает, чего не хватает: денег, людей, материала, времени. И, выслушав ответ, который был честен и оттого нехорош: не завтра, господин канцлер, и не через полгода, а если всё пойдёт гладко, чего не бывает, то через год, скорее к концу второго, Бек кивнул, как кивают величине, принятой к сведению, и сказал то, ради чего и вызвал.