АдвокатЪ 3 (СИ)

— Так точно, Герман Петрович, почти закончил, — пробормотал Митяй, не поднимая головы. Мы с ним старательно избегали смотреть друг на друга.
— Ну, раз почти — иди, займись чем-нибудь в архиве. У нас разговор конфиденциальный.
Митяй вскочил, сгреб бумаги и, бросив на меня мимолетный, совершенно пустой взгляд, выскользнул за дверь. Мы остались втроем. Следователь жестом пригласил нас садиться.
  
— Я вас слушаю, господа. Что за предложение?
Я кивнул доктору, предоставляя ему право начать. Николай Степанович, чуть нервничая, изложил суть: заявление подано, свидетельство аннулировано, мошенники на свободе, но уверены, что их план работает. И тут я вступил, четко и по пунктам обрисовав идею с подставной страховой конторой.
Завьялов слушал молча, барабаня пальцами по столу. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Господин Голенев, вам сколько лет, напомните?
— Семнадцать, — ответил я спокойно. — Но это не мешает мне знать статьи Уложения о подлоге и мошенничестве. И понимать, что без улик, взятых с поличным, процесс против этой шайки может затянуться на годы.
— Дерзко, — отрезал следователь. — Слишком дерзко. Ложная контора, переодетые полицейские… Это пахнет провокацией. А провокация, юноша, судом не поощряется.
Видно было, что сама идея действовать на опережение, использовать частных лиц — ему, старому служилому юристу, претит. Но что-то в его глазах уже зажглось. Профессиональный азарт? Или просто усталость от рутинной бумажной работы?
— Допустим, — проговорил он медленно, — допустим, это может сработать. У меня есть два расторопных городовых и жандармский унтер-офицер, старый знакомый. Они будут в штатском, изобразят… ну, скажем, просителей, ожидающих своей очереди. В задней комнате будут ждать понятые и еще двое полицейских. Кроме того, подставная контора не должна выглядеть как новодел. Нужна мебель, вывеска, бумаги… — он вдруг хитро прищурился. — Вы говорите, сотрудники настоящей конторы в отъезде?
— Все верно, — кивнул я.
— И они квартируют в помещении речного управления, — задумчиво проговорил Герман Петрович и посмотрел сначала на доктора, а потом на меня. — Ладно. Допустим. Допустим, вашу идею можно реализовать. Но как мошенники узнают о том, что контора открылась? Вы собираетесь просто взять и сказать им об этом? Я бы на их месте поостерегся.
— Думаю, можно поступить так, — сказал я. — Прежде всего дать объявление в «Торговые записки» о том, что «Якорь» открывается раньше срока. А во-вторых отправить уведомление с курьером. Хотя бы того же Митяя послать. Мол, оповещаем своих клиентов, что мы открылись, добро пожаловать.
Завьялов помолчал, пожевал губу. На лице его отразилась нешуточная борьба. С одной стороны, это мероприятие требовало некоторых организационных усилий и успеха вовсе не гарантировало. С другой — это была возможность быстро и громко провернуть дело, взять мошенника с поличным.
— Я думаю, что наше с доктором участие лучше не афишировать, — сказал я. — Мошенники могут что-то заподозрить. Да и вообще, у вас ведь в подобных операциях гораздо больше опыта.
Герман Петрович медленно кивнул.
— Вы разумный молодой человек, — сказал он. — Не то что…
Он бросил взгляд в ту сторону, куда ушел Митяй.
— Доктор, вы останетесь на пару слов, — сказал Герман Петрович. — А вас, господин юрист, попрошу подождать в коридоре.
Я поклонился и вышел. В коридоре, у окна, стоял Митяй и делал вид, что его чрезвычайно интересует вид за окном. Услышав мои шаги, он обернулся.
— Ловко вы его, — с кривой усмешкой сказал он. — Такая авантюра, я уж думал, что он на смех вас поднимет. Мол, ноги бить еще…
— Каждому хочется иногда быть героем, — хмыкнул я.
Но на душе было неспокойно. Возникало чувство, что я чего-то не учел, чего-то очень важного. И это может в скором времени неприятно аукнуться.
В это же время в гостиной подворья на Марьином спуске 
В камине уютно потрескивали березовые поленья, но свет их тонул в резком, концентрированном круге от большой керосиновой лампы под зеленым абажуром, стоявшей на круглом столе.
Сычев вошел бесшумно. Остановился на мгновение, поправляя манжету, и уловил последний, оборванный на полуслове шепот Дарьи Павловны. «… занялся разом с двух концов, там и смоляные бочки были…» Голос ее, низкий и грудной, осекся, едва скрипнула дверная петля. Всеволод Саввич стоял к ней вполоборота, заложив большие пальцы за проймы атласного жилета. Свет лампы скользнул по его массивному, гладко выбритому черепу, оставив глубокие тени в глазницах, и хищно блеснул в черных агатах глаз Никифоровой.
— Сычев, — Морозов произнес это без вопросительной интонации, словно припечатал. — Легок на помине. У тебя вид, будто ты покойника в своем платяном шкафу обнаружил.
Сычев растянул тонкие губы в подобие улыбки, но глаза, цепкие и острые, оставались холодными. Он прошел к столу, не снимая перчаток, и брезгливо сдвинул в сторону расписную фарфоровую пепельницу, полную окурков.
— Покойники, Всеволод Саввич, имеют дурную привычку обнаруживаться в самые неподходящие моменты, — произнес он манерно, растягивая гласные. — И часто не в шкафах, а гораздо ближе, чем хотелось бы.
Дарья Павловна медленно опустилась в вольтеровское кресло, зашуршав юбками. Она молча взяла мундштук слоновой кости, вставила новую папиросу, но закуривать не стала — просто вертела его в пальцах.
Повисла тишина, тяжелая, как вода в омуте.
— Я навел справки о нашем друге из департамента, — заговорил Сычев, прохаживаясь вдоль стола. — Бумаги будут готовы в срок. Субсидия ляжет на наш карман, как перезрелая груша с ветки.
— Тогда отчего ты так мрачен, голубчик? — усмехнулся Морозов.
Сычев остановился. Он смотрел в огонь камина, и пламя отражалось в его зрачках, делая лицо похожим на застывшую маску античного трагика.
— Субсидия — дело бумажное, — сказал он тихо. — Бумага все стерпит. А вот кровь… Кровь терпит не всегда.
Морозов нахмурился. Желваки заиграли на его квадратной челюсти.
— Ты о чем?
— Я, знаете ли, Дарья Павловна, — Сычев повернулся к женщине, игнорируя вопрос Морозова, — вспомнил сейчас одну поучительную историю. Старую, как сама Сибирь, но оттого не менее полезную для нынешних ушей.
Дарья Павловна медленно выдохнула струйку дыма, которую она, оказывается, уже успела вдохнуть.
— Вы сегодня на редкость театральны, Сычев. Что за история?
— История о ватаге «Камского Змея», — Сычев присел на подлокотник дивана, достал портсигар и принялся постукивать папиросой по серебряной крышке. — Слышали, небось? Лет пятнадцать назад гремели по всей Волге и Каме. Брали всё: баржи с купеческим товаром, почтовые тройки, банковские конвои. Дерзкие были ребята, умные. Атаманом у них был некто Полозов, бывший штабс-капитан, зверь в человеческом обличье. Они подготовили дело века: золотой обоз с приисков. До медяка всё рассчитали, осели в уездном городишке, пустили слух, что они артельщики-подрядчики.
Сычев чиркнул спичкой, и на мгновение его лицо с острыми скулами и тонкими, щегольски подкрученными усиками озарилось дрожащим светом.
— Всё шло как по маслу, — продолжал он. — Но за неделю до дела Полозов тайно от ватаги купил роскошный выезд. Четверку вороных, по три тысячи за голову. Чтобы, значит, после куша сразу пересесть с телеги на рессорную коляску и укатить в Москву, бросив подельников разбираться с награбленным. И, что хуже всего, он по пьяной лавочке зарубил топором местного околоточного надзирателя, который слишком много расспрашивал. Скрыл это от своих.
  
Он замолчал, стряхивая пепел прямо на ковер.
Дарья Павловна подалась вперед. Глаза ее, черные и бездонные, смотрели на Сычева с холодным интересом.